По настоящему идиотом проявил себя В. Сеньков, предоставив два своих рассказа в наш журнал - без каких-либо дурацких вопросов и базарного торга. Второй рассказ и кое-что об авторе - в следующем номере

Виталий Сеньков
ОПЛОТ

рассказ

Николай Петрович командировки не любил: куда приятнее сидеть дома. То есть, совсем чтобы сидеть дома, то так, к сожалению, не получалось у Николая Петровича. Нет-нет, да и приходилось появляться на улице, чтобы сходить в магазин или на работу. Но с этим можно было мириться, и Николай Петрович с этим мирился. Более того, к тридцати пяти годам он окончательно разобрался со всеми житейскими неувязками, и теперь все у него получалось на славу: спокойно вставать утром, бриться, пить чай, спокойно идти на работу и спокойно возвращаться домой. Звезд с неба Николай Петрович не хватал, зато "Жигулями" болен не был, по командировкам не шастал, смотрел по вечерам телевизор, любил жену и сына, и политику понимал правильно.

И все же пришлось-таки однажды Николаю Петровичу поехать в командировку. Отдел, в котором он работал, в июле сильно поредел: кто в отпуске был, кто в отгулах после авралов, кто спасал честь и денежки завода в разных уголках России-матушки, кто возился со спасателями того же из разных уголков… Вот и главный инженер: уехал в министерство, да и сгинул словно. Наконец, объявился: позвонил директору и сказал, что так и так, а без бумаги ничего не получится; достаньте мне бумагу ту, да поскорее. Директор оглянулся вокруг, позвал начальника Николая Петровича и сказал, чтобы бумагу ту к обеду составили, а вечером чтобы с ней выехал кто-нибудь в Москву к главному инженеру. Бумагу составили, знакомым на вокзал позвонили. Знакомые сделали одно купейное и сказали, что пришлют на следующей неделе паренька. Паренька обещали устроить, а Николаю Петровичу велели собираться в командировку.

Вечером Николай Петрович помылся, побрился, поужинал, положил в "дипломат" бутерброд, бумагу ту, большую авоську и отправился на вокзал. На вокзале он курил и думал, что в командировку в Москву ездить - это вам не лясы в курилке точить. В поезде он ел свой бутерброд, пил чай, имел разговор с одним мужчиной, курил и также о чем-то думал. Потом он лег спать.

Утром следующего дня Николай Петрович вышел из вагона, взглянул на часы и не спеша направился в здание Министерства, предъявил милиционеру необходимое свидетельство и отыскал условленное местечко. В условленном местечке он подождал главного инженера; тот пришел, забрал бумагу и ушел. В десять часов Николай Петрович покинул Министерство.

- Ну-с, - прокашлялся Николай Петрович, - теперь, значит, так: еду на вокзал, беру билет, затем еду в Лужники - поброжу там, может, на митинг нарвусь - затем поищу сосиски, колбасу, кофе, чай, какао, конфеты, бананы, лимоны, говядину, свинину, баранину, затем возвращаюсь на вокзал и сажусь в поезд. Ну и ладненько, - полагал Николай Петрович.

… Он упруго надавил на дверь, над которой была надпись "Билетные кассы", вошел и встал в очередь; светлое командировочное настроение Николая Петровича несколько померкло. Однако он воспринял нудное стояние как мелкую досадную необходимость, которая, тем не менее, не могла изменить сути всего. Через два часа у Николая Петровича ныло тело и подкашивались ноги, но он был уже у цели. "В принципе, все очень хорошо, - унял он свою досаду. - Сколько в Москве командировочных! Бурлит страна, так сказать".

Ему предложили общий вагон. "Общий, так общий", - с еще не исчезнувшей солидарностью к бурлящей стране подумал Николай Петрович и внезапно ощутил странную тревогу. Ему почудилось, что каким-то несправедливым образом он вынужден был оказаться здесь, где сложно и безрадостно жить, где все регулируется "билетными кассами" и "общим вагоном". Впрочем, подбодрил он себя тотчас, это и есть командировка, а в остальном нет никаких оснований для тревоги. Поэтому Николай Петрович повеселел, после чего отправился в туалет.

В туалете он увидел голого по пояс мужчину, вытиравшего голову большим махровым полотенцем. Подле мужчины лежал раскрытый чемодан. Рядом с чемоданом другой мужчина, в майке, на которой были заметны подтеки пота, брился, выглядывая из-за плеча еще одного брившегося мужчины, который стоял вплотную к умывальнику с зеркалом. Здесь были еще люди, занятые чем-то подобным. Но Николай Петрович поспешил покинуть туалет, чтобы глотнуть свежего воздуха.

На свежем воздухе новое обстоятельство неприятно поразило его: куда ни взгляни, едва ли не до самого горизонта, расплылось людское пятно. Николай Петрович почувствовал себя чем-то чрезвычайно мелким. Однако и здесь постарался посмотреть на все без лишних эмоций. Что, собственно, уж такого произошло? Цель командировки достигнута, билет домой в кармане. Ну и следует далее пообедать и идти покупать съестные припасы (про Лужники он как-то забыл).

Пообедать Николай Петрович решил в заведении, которое расположилось рядом с вокзалом и о себе провозглашало надписью: "Столовая". Он вошел в "Столовую"… Нет, решительно сегодня все сдвинулось. В "Столовой" было, казалось, еще больше людей, чем вне ее пределов. Люди выстроились в длиннющую очередь. Столы были все с остатками пищи. Мимо столов прохаживала старушка в потрясающе грязном, некогда белом халате, и убирала использованную посуду в тележку, а также старалась удалить со столов остатки пищи неким вонючим формированием. Николай Петрович постоял было в очереди, но ему стало жарко; тело его раскалилось невыносимо, и он вышел прочь.

Но здесь его поджидала удача. На привокзальном дворике, кишащем людьми, восточные люди разворачивали свое производство. Возле мангала стояло два-три человека, и Николай Петрович спешно пристроился к ним. Вскоре у мангала образовалась порядочная очередь, но теперь Николай Петрович знать ничего не хотел; он успел урвать себе два небольших шашлыка, которые, правда, в некоторых местах сочились красным. С гибкой металлической тарелочкой он пристроился у заброшенного ларька и обнаружил, что и здесь, в свою очередь, ничего не способствовало аппетиту. Этот факт он скоренько забыл; он уже предвкушал наслаждение трапезой, слюньки у него уже начинали обильно выделяться, как вдруг выяснилось, что отправлять в рот куски мяса н нечем. Николай Петрович растерянно огляделся: двое мужчин лоснящимися пальцами цепко держали свои куски, разрывали их зубами и чавкали, бессмысленно уставившись в ни во что. Казалось, эти люди слегка отупели от отменного аппетита. Еще Николай Петрович вспомнил, что не мыл руки после туалета - спешил покинуть его, - но пнул пустой пакет из-под молока, буркнул: "Пальцами!" - и принялся поедать мясо.

Покушал он сытно. Достал платок и, дожевывая, вытер пальцы и губы. Поковырял перекушенной под острым углом спичкой в зубах и отправился за покупками.

Москвица раскинулась во все четыре стороны батареей различных заведений. Неторопливым шагом Николай Петрович двинулся вдоль одной из батарей, пропуская несерьезные заведения и заглядывая в те, где находилась еда…

Он бродил по центральным улицам гадкого утенка Владимиро-Суздальской земли в радиусе километра-двух от Кремля примерно три часа. Он устал, он вспотел, у него болели ноги, а авоська была тяжела. Он многое купил, но заплатил за это дорого: сознанием своей основательности, стабильности и смысла существования. Он повидал так много людей, но все они сливались в его воображении в единое месиво, недовольное, рыскающее, рычащее. Он видел мужчин, женщин, молодежь, стариков, бешеных продавщиц, детей, милиционера и черную "Волгу" типа "Мерседес". К черной "Волге" он подошел поближе и долго заглядывал сквозь темные стекла вовнутрь; больше всего ему понравились темные стекла. Наконец, в одном скверике он присел на лавочку.

Николаю Петровичу было странно, почему и чем он так встревожен. Он полагал, что ничего особенного, страшного вокруг нет. Но тоска сдавила ему сердце. Он чувствовал себя так неуютно и хотел поскорее очутиться дома.

На вокзал он приехал уже вечером. До отправления поезда оставалось два часа. Николай Петрович отыскал свободный пятачок, сел на "дипломат", а сетку поставил рядом. В горле першило от бесконечного количества выкуренных сигарет, однако он все курил и курил. И курить все хотелось и хотелось; он никак не мог дождаться своего поезда, а вместе с тоской, которая не только не унималась, а еще более усиливалась, еще и скукотище навалилось. Делать то было нечего! То есть, можно было, конечно, почитать. Или подумать. Но чтение в эту минуту представлялось таким тяжким занятием, а думы - те вообще казались шахтерским или крестьянским трудом. Но несмотря на то, что думать Николай Петрович не мог, отчего он и не думал, окружающее так отчетливо и так упорно занимало его уставшие мозги.

Перроны и площадки перед ними заполнило скопище людей со всевозможными вещами. Николай Петрович рассматривал это скопище и все более пугался чего-то. Молодая женщина сидела на расстеленной газете подле чемоданов и упаковок. На этой горе сидела маленькая девочка и негромко плакала. Очевидно, она плакала уже давно, и плач этот был теперь как бы естественным ее состоянием; молодая женщина на плач ребенка не реагировала. К ларьку, где продавалась фанта и к которому выстроилась очередь гигантского размера, протискивался пьяный, расталкивая жаждущих людей, женщин. Люди слегка поругивали пьяного, расступаясь перед ним; тот купил два стаканчика апельсинового пойла, выпил его, бросил стаканчики себе под ноги и пошатываясь, пошел своей дорогой.

Время тянулось нестерпимо долго. Николай Петрович уже не воспринимал сигареты. Он уже не ощущал физиологической потребности в них. Он был пропитан никотином насквозь, и теперь для него что курить, что не курить - все едино было. Но он ощущал непреодолимую потребность в каком-либо действии сию минуту. И лучшего, чем без конца доставать сигареты, разминать их и чиркать спичкой, он придумать не мог. Его мысли спутались, в голове творился дьявольский шабаш. Он чувствовал себя скверно, он казался себе немощным человеком.

Николай Петрович решал перейти на другое место. Он прошелся по площадке, оставляя позади плачущего ребенка, женщину с одурелыми глазами, каких-то мужчин, женщин, чемоданы, пакеты, свертки, и наткнулся на старуху со сморщенным, болезненно заостренным лицом. Старуха, оборачиваясь на ходу, со злостью выговаривала: "Бабулька я тебе!.. Это внуково слово, поняла, сука?! Николай Петрович не стал смотреть, на кого злилась старуха; он шарахнулся от нее в сторону.

На перроне электричек было свободнее. Там даже была скамейка, и Николай Петрович уселся, будто сбросил с себя тяжесть неимоверную. "Они, наверное, не знают про скамейку, - безучастно подумал он. - А здесь и прилечь можно". Он было почувствовал себя лучше, даже просветление в голове наметилось, но рядом кто-то шумно опустился и дохнул перегаром. Николай Петрович хотел тотчас уйти, но человек, опустившийся рядом, незлобно сказал: "Не бойся. Я передохну". Николай Петрович увидел рядом с собой мужчину, пьяного и не агрессивного, и успокоился. Даже проникся к нему солидарностью, дескать, с кем не бывает. Николаю Петровичу захотелось сказать этому человеку какие-нибудь добрые слова, но тот неласково предупредил его: "попей с мое!"

Городок Николая Петровича, завод, квартира, семья, бритвенные принадлежности, директор, сослуживцы, программа "Время", - все это теперь казалось ему милым, желанным и непоправимо далеким. "Что, брат, - мысленно обратился он к пьяному, - и ты хотел бы так жить? Знаю, хотел бы. Эка ты сказал: "Попей с мое!" Невелико дело - запить… А ты вот попрогибайся с мое, да потерпи молча! Что, думаешь, и я не хотел когда-то? Хотел, еще как хотел!"

Пьяный мужчина словно все понимая и соглашаясь, качнул головой и погрузился в сон.

Объявили о посадке и Николай Петрович изрядно повеселел. Напевая песенку: "Вот и все, что было, вот и все, что было…" - он пошел на перрон. Теперь Николая Петровича не пугало и не раздражало такое обилие людей, и он обходил кучки то справа, то слева, и даже подмигнул зданию вокзала, дескать, вот и все - что было, и теперь я сюда ни ногой. Однако, завернув на перрон, он вновь помрачнел. Прыти у него поубавилось.

Молча, лишь изредка издавая неясные звуки, люди прорывались в вагон. Сквозь окна вагона можно было увидеть, как прорвавшиеся проносились по вагону и на каком-то отрезке своего пути или присаживались, у окна, так что Николай Петрович отчетливо различал их лица, или исчезали в глубине вагона. В дверях, на секунду загородив вход, появилась проводница, одетая в мятую форменную рубашку, юбку, всю в каких-то не то нитках, не то пухе, и шлепанцы; рявкнула и вновь исчезла. Николай Петрович испугался, что поезд сейчас тронется, а он останется; он надавил сзади на человека, кого-то из толпы оставил позади себя, засуетился весь - и забрался в вагон. Он также неизвестно зачем пронесся по вагону и добрался до туалета. Затем повернул назад, но в середине вагона столкнулся с последними из вошедших пассажиров. Эти люди стремились в конец вагона, "быть может, в туалет", - подумал Николай Петрович, тогда как сам Николай Петрович стремился обратно. Насилу разминулись.

Он пристроился где-то с краю. "Уж я и это вытерплю, - подумал Николай Петрович. - Уж я все в последний раз вытерплю, а как домой приеду, то мне и терпеть ничего не надо будет. А в командировку я больше не поеду… Однако, как же это: не поеду? А если прикажут? Господи, только б не приказывали! Не хочу я в эту вонючую Москву ездить!"

Вагон гудел. Где-то переругивались. "Счас я тебе, разбежалась!" - сказал женский голос. Под стать отвечал и мужской голос. "Свиньи, свиньи, - тревожно думал Николай Петрович. - Скорей бы это все кончилось!" Он вспомнил, как вечером заводит будильник, как тепло лежать рядом с женой, и жалось к семье, к самому себе, острая и приятная, ворошила ему душу. Сквозь вещи, людей продирался пьяный, злобно матерился, не находя свободного места…

Вдруг Николай Петрович заметил пустую верхнюю полку. Он осторожно, словно опасаясь спугнуть ее, вытянулся всем телом вперед и спросил у женщины, свободна ли эта полка. Женщина ответила, что эту полку никто не занимал еще. Тогда Николай спросил, не желает ли женщина занять ее? Нет, не желает: ночью выходить. Тогда Николай Петрович бодро рванулся к полке, поставил у изголовья сетку и "дипломат" и, взобравшись, как-то умудрился меж ними и голову пристроить.

А утром он обнаружил, что у него украли туфли. Николай Петрович заглядывал под столики и полки, расспрашивал проснувшихся людей, шарил взглядом по их ногам, разговаривал с проводницей. Увы! Нечего было обуть Николаю Петровичу, и он шлепал в носках по полу.

Ехать оставалось недолго. Он представлял, как разутый отправится на стоянку такси и будет стоять там в очереди. Он вспоминал, как чуть более суток назад чертовски интеллигентно вышел из дома и отправился на вокзал. Теперь от Николая Петровича исходил ядреный аромат адски прокуренной одежды, во рту отдавало киселью и ступни в носках выглядели так дурацки. Он больше не пугался, не волновался.

В туалете Николай Петрович ступал на цыпочках, но чувствовал, что носки все же промокают. Он вышел в тамбур покурить, выбирая, где ступить на заплеванном и засоренном пеплом полу. Ступни обжигал холод.

Докурив, он хотел затушить окурок в пепельнице, но она была переполнена: чуть дотронься - и из нее попадают скрюченные воняющие окурки. Это обстоятельство возмутило Николая Петровича: "Уже окурок некуда выкинуть!" Он хотел даже уже вслух возмутиться, как вдруг в нем что-то сорвалось. Он с яростью метнул окурок в пол, исказился в лице и, немного присев, зашипел: "Ненавижу! Не-на-ви-шу-у!" - шипел Николай Петрович, всю свою энергию, все силы, не жалеючи, вкладывая в это шипение, в этот невероятный шепот. - У-у! Ненавишу-у! Калашникова! Калашникоф-фа-а!! Я изрешечу ваши мозки-и! Я вас загрысу-у! Я вас…"

Николай Петрович задохнулся и затряс кулаками. Лицо его совсем потемнело.




к  о  н  е  ц




главная страничка сайта / содержание "Идиота" №13 / авторы и их произведения