Виталий Сеньков
ДЕМОНТАЖ ИСТУКАНОВ


Жизнь у Владимира Ивановича нелегкая. Можно даже сказать, трудная. Сам он считает, что чрезвычайно трудная. Известное дело: Владимир Иванович заводской инженер, получает по нынешним временам мало, знакомств заводить не умеет и к тому же с песней в душе. Семьянин он хороший. Во всяком случае, любая девушка, которая смотрит на жизнь трезво, без затей, не мнит себя птицей высокого полета и готова довольствоваться малым, с радостью вышла бы замуж за Владимира Ивановича. Он приятен внешностью, мягок характером, терпелив, однолюб, правда, невысок ростом и к своим двадцати восьми годам уже имеет небольшой животик, который тщательно скрывает от окружающих. Но зато у Владимира Ивановича есть одно очень ценное качество. Он умеет находить удовольствие в тяжелых испытаниях судьбы. Например, ему очень хочется спать, но впереди еще стирка, компоты, кормление ребенка, глажение, ночное совещание с женой, Еленой Анатольевной, о том, как проводить завтрашний день, когда идти в магазин, когда стирать, чем кормить детей. Владимиру Ивановичу тяжело, ужасно тяжело, и вместе с тем приятно от мысли, что его рубашка пропиталась потом, что он перед сном примет душ, а завтра наденет все чистое, что жизнь колотит его немилосердно, а он терпит, что следует часик-другой потерепеть, поднажать, и они с женой улягутся в постель и тотчас уснут в тепле, потому что измождены оба до самой крайней степени; а уж в выходные, когда кто-нибудь из бабушек, кто знает, совершит героический поступок, забрав до вечера детей к себе, они переведут дух, и обо всем этом думать было очень приятно.

Детей у молодых супругов двое: мальчик и девочка. Мальчику три годика, а девочке уж седьмой месяц пошел. Все они, конечно, внеплановые, некстати, или с испугу, как выражается одна из бабушек. Детей Владимир Иванович любит до безумия, но обращаться с ними непрочь не умеет, так что их физическое развитие вызывает законное беспокойство. Например, подойдет Владимир Иванович к девочке и скажет ей: "Ну что, заяц, ну что", а больше и не знает, что сказать. Стоит, молчит, улыбается как дурачок. Или сыну погрозит пальцем и скажет: "Вот я тебя сейчас ремнем", но никогда и пальцем не тронет. Или смотрит, бывало, футбол (Владимир Иванович также и футбол любит), а жена кричит ему: "Володя, бегом в магазин!" Или спит, бывало, ночью, и так ему сладко спать, как вдруг Елена Анатольевна толкает в бок и бурчит: "Вставай, Светка обкакалась". - "Лен, может, ты сама?" "Вставай, вставай! Ты на работе отоспишься, а мне с ними целый день".

На работе Владимир Иванович работает вроде бы и неплохо, опозданиями не страдает, с начальством почтителен, да вот получает все-таки мало. А все потому, что никак не может уяснить себе, что нынче все дорого, и оклады недешево стоят, и что, стало быть, простого послушания мало, а не мешало бы и на собрании выступить и сказать: "Советский народ не поступится завоеваниями социализма!" Или: "Советский народ не позволит оскорблять нашу горячо любимую армию!"" Или: ""Советский народ знает, кто за этим стоит!""Или... Да бог ты мой! Обратился бы ко мне Владимир Иванович, я бы ему настрочил апрельские тезисы на все случаи жизни. Но, увы: не понимает он, как семью накормить, одеть, обуть. Совершенно не хочет думать. Впрочем, однажды было задумался, да уж лучше бы и не задумывался. Осатанел вдруг Владимир Иванович, как бык в жениховстве, и пошел честить по матушке направо-налево. Кого только не упомянул: и коммунистов, и самую древнюю профессию. Елена Анатольевна испугалась, бегает вокруг и причитает: "Вовчик, миленький, может, ты футбольчик хочешь посмотреть, так я разрешаю!" дети плачут… Кошмар, одним словом. Но вскоре Владимир Иванович успокоился, отдохнул немного и весьма удивился: "Ленусь, что это было со мной?" - "Ой, Володечка, не делай так больше, не пугай так меня. Выпей-ка валерьяночки". Владимир Иванович попил валерьяночки и поклялся здоровьем своих детей никогда, ни-ког-да, болше политикой не заниматься. И упаси меня боженька над чем-либо задуматься, сделал вывод он.

Таким вот образом жили Владимир Иванович и Елена Анатольевна на свете. Не сахар, конечно, но несмертельно, несмертельно.

А песня в душе у Владимира Ивановича была такая. Мечтал он ехать в собственном автомобиле на юг, проезжать уютные украинские села, заправляться бензином, будучи сам одетым в джинсы, кроссовки и шапочку с козырьком на американский манер. Бывало, проложит на работе по карте маршрут, закроет глаза и едет, едет. Или выйдет на шоссе - жили они на краю города - и смотрит на иногородние легковушки, и считает, сколько "Жигулей" проехало, сколько "Москвичей".

Что до недостатков, то был-таки у него один недостаток и заключался он в том, что Владимир Иванович полагал, будто бы все в этом мире стабильно, надежно, навсегда. Будто бы большие трудности и маленькие радости хоть и не принесут чего-то прекрасного, однако же и бед также не принесут, и будет Владимир Иванович вечно терпеть и получать от этого удовольствие. Ан нет! Все в этом зыбко, а уж душевный комфорт и подавно.

Надо сказать, что и раньше соседи донимали наших супругов, так что даже Владимир Иванович любил спрашивать у жены: "Ответь мне, Ленусь, каких два матерных слова есть на землесамые страшные, самые грубые, самые гадкие?" И тут же отвечал: "КПСС" и "соседи", Ленусь". Впрочем, в другой раз звучало: "КПСС" и "строители". Или: "КПСС" и "архитекторы". Или "КПСС" и "Трошины".

Трошины - это соседи. Балкон Трошиных и балкон семейства Владимира Ивановича выстроены за одно целое, только у первых это балкон кухни, а у вторых комнаты. Между кухней Трошиных и комнатой Владимира Ивановича построена тонкая стеночка. В комнате Владимира Ивановича располагаются: кровать супругов, кроватка девочки, кроватка мальчика, большой древний шкаф, телевизор, этажерка и остальное по мелочам. Имеются неплохие товары на кухне и в прихожей. Летом все семейство по ночам спит в комнате, тогда как Трошины за стеночкой, вернувшись со второй смены, ужинают, жарят, парят, варят, курят, стирают, заготавливают компоты и варенье на зиму, двигают по полу табуретки или просто разговаривают. Окна у обоих семейств раскрыты.

У соседей этажом ниже две болонки. Болонки любят гулять летними ночами и обсуждать свои собачьи дела. Кроме того, летними ночами под окнами Владимира Ивановича проходит множество всяких людей, народ, так сказать. Народ живет полнокровной жизнью, поет песни, пляшет, хохочет; у нас ведь веселый, дружный, здоровый и, главное дело, нравственный народ. "Запомни, Леночка, - говорит пробудившийся Владимир Иванович, - народ и партия едины".

Очень любит свой народ Владимир Иванович! Он просто млеет от умиления, когда слышит: "Народ!" Или: "Рабочий класс!" Или: "Колхозники!" Представьте себе, он даже убежден, что народ всегда прав!

И только этажом выше жила одна тихая старушка. Но однажды она умерла, и вот тогда-то все и началось.

Как-то ночью, когда в комнате Владимира Ивановича властвовало блаженство, наверху кто-то запел, если этот вой можно было назвать песней. Владимир Иванович тотчас проснулся и удивленно всмотрелся в потолок. Сомнений быть не могло: выли в старушкиной квартире. Много тоски, очевидно, о загубленной молодости слышалось в этом вое, и можно было бы посочувствовать воющему, и даже пропустить с ним по рюмочке, однако сон для Владимира Ивановича значил неизмеримо больше многих вещей на свете. К тому же если человек не выспался, то вряд ли он сможет осознавать существование приятных моментов в тяжелые минуты жизни и получать от их ожидания удовольствие. Владимиру Ивановичу ужасно хотелось спать - лег он с супругой как всегда поздно - и уснул он в общем-то бы и не при таком шуме, но в данный момент происходило дерзкое попирание его, Владимира Ивановича, права на отдых. Его не уважали! От этой мысли Владимир Иванович ни за что не уснул бы, а значит, не выспался бы. Но тогда как бы он смог получить вышеупомянутое удовольствие и терпеть житейские невзгоды! Возникала реальная угроза остаться без той духовной опоры, благодаря которой он так твердо стоял на ногах.

"Каков негодяй! - возмутился Владимир Иванович по адресу той личности, которая глушила свою смертельную тоску в этом вое, вскочил с постели, набросил халат и бросился вон из квартиры. Подъем на один этаж занял у Владимира Ивановича примерно двадцать секунд. В течение этого времени он предполагал, что скажет воющему человеку следующее:

- Как вам не стыдно! Как вы вообще можете после этого смотреть мне в глаза! Где же ваша совесть! Разве вы не понимаете, что кругом все спят?.. Я на работе кручусь как волчок, прихожу домой усталый, дома у меня двое детей, стирка, и я ношусь как угорелый, то туда, то сюда; в магазин пойдешь, а там тебе хрен. А ведь партработники живут хорошо и все имеют, так почему я живу плохо? Я тоже хочу все иметь! Чем я хуже партработников!.. Вы знаете, я их всех так ненавижу! Я их так ненавижу, что у меня аж искры из глаз сыпятся, аж руки трясутся, аж зуд во всем теле, аж… не знаю что… вот как я их ненавижу! Какие они все гады! Я бы их на куски изрезал, я бы их сжигал на медленном огне, оживлял и снова сжигал! Я бы их… даже не знаю что…вот как я их ненавижу!! Потому что они живут хорошо, а я из-за них живу плохо! А ведь я почти каждую субботу в колхоз езжу, а они ездят? Вы, конечно, скажете, что вот, мол еще один критик нашелся. Дали вам волю, разрешили тявкать, так вы и критикуете, и нападаете, а сами что конструктивного предлагаете? А вы, мол, с себя перестройку начните! На работе-то наверняка дурака валяете. Вы так думаете, да? Ну, так вы просто дебил после этого!.. Вот вы говорите про конструктивные предложения. Так вот вам мое конструктивное предложение: надо всех аппаратчиков расстрелять! Всех до одного! И тогда вас завалят конструктивными предложениями, одно лучше другого, и вы просто обалдеете от конструктивных предложений! Не только надо расстрелять всех аппаратчиков, потому что если их всех не повесить, они не пропустят ни одного конструктивного предложения Эх, если бы расстрелять всех аппаратчиков! Вот тогда бы мы зажили хорошо. Пока бы мы проели богатство аппаратчиков, то успели новое нажить. Видите, как все просто. А так мы живем плохо, очень плохо, а тут еще вы со своими песнями… Слушайте, дайте поспать!

Владимир Иванович вежливо позвонил. Вой тотчас прекратился и вскоре открылась дверь. На пороге стоял изрядно выпивший молодой человек и внимательно смотрел на Владимира Ивановича, впрочем, вряд ли понимая, что здесь происходит.

- Добрый вечер, - сказал ему Владимир Иванович. - Ради бога, извините меня за ночное вторжение, но… понимаете, я вам сейчас все объясню. Понимаете, поймите меня правильно, я нисколько не претендую… Понимаете, я понимаю, что и вы право имеете… Я и сам когда-то играл на гитаре, хотя что я вру-то, что значит, играл, так, бренчал просто… Я, конечно, понимаю, что дома у нас строят из рук вон плохо; ежели, к примеру, в первом подъезде пукнет, хи-хи, кто-нибудь, то в последнем слышно, и с этой стороны вашей вины никакой нет. Более того, я прекрасно осознаю важность творческого отдыха трудящегося человека, и это очень хорошо, что вы играете на гитаре и поете… Например, у нас на заводе бабье, знаете ли, в отделе экономики, совсем не работают, только сидят и жрут, сидят и жрут, каждое утро, колбасу, огурцы, отварное мясо, одна прям из банки что-то, и торты; не поверите, но столько тортов съедают, что просто ужас: в отпуск кто - торты, из отпуска - торты, день рождения - торты, родился кто - опять торты! Задницы всякого эстетизма лишены. А уж чтоб о политике поговорить, о книгах, вообще, о духовном, так не дождешься от них. Вы же на гитаре играете, песни хорошие поете, а я все это понимаю и не в претензии к вам…

- Постой, - перебил, наконец, Владимира Ивановича молодой человек, не отводя от него своего тяжелого, какого-то уставшего взгляда, затем тихо добавил: - Проходи…

- Нет-нет, вы меня не поняли, я вас не осуждаю. Я вас просто очень прошу, вы не могли бы играть потише, а лучше ночью… вовсе не играть.

Молодой человек рассматривал Владимира Ивановича с большим интересом. Последний окончательно смутился, пробормотал что-то напоследок, вроде у меня все, но я к вам не в претензии, извините, ежели что не так, и тихонько, но скоренько спустился вниз.

Владимир Иванович юркнул в постель, прижался к жене и закрыл глаза; он был убежден, что все очень вежливо и доходчиво объяснил.

Но не успел он как следует додумать до конца эту превосходную мысль, как наверху грянул, по всей видимости, джаз. Теперь уже пело два мужских голоса. Отстукивали такт по чему-то металлическому и ногами по полу. В конце каждой музыкальной фразы звучали резкие завывания.

Первым проснулась малышка и громко заплакала. Потом мальчик сел на кроватке и сказал: "Папочка, я боюсь". Елена Анатольевна молча бросилась успокаивать девочку. Владимир Иванович успокаивал сына.

Наверху внезапно стало тихо. Детей супруги успокоили и уж было успокоились сами, однако вновь зазвучали голоса. Наши супруги остолбенели от ужаса: раздавался отборный пьяный мат.

- Ну, я им сейчас покажу! - воскликнул Владимир Иванович и вновь накинул халат.

- Нет! - бросилась ему наперерез Елена Анатольевна. - Володечка, не ходи к ним!

- Нет, я пойду! - горячился Владимир Иванович. - Пусти, не держи меня!

Он добежал до двери и завозился с замком, чтобы Елена Анатольевна имела возможность догнать его.

- Володя, подумай о детях! Они же испугаются, когда тебя будут бить!

- Испугаются? Хорошо, сегодня я к ним не пойду, а там посмотрим. Хорошо, мы еще посмотрим!

Решили этой ночью к соседям не ходить. Девочку Елена Анатольевна укачала на кухне на руках, а с мальчиком сидел Владимир Иванович и рассказывал ему сказки. Да к рассвету и так все стихло.

С утра у Владимира Ивановича из рук все валилось. Он и в другие дни особо не перенапрягался, а тут и вовсе закручинился. И было от чего. Трудная жизнь Владимира Ивановича, даже очень трудная, как он полагал, имела тем не менее глубокую осмысленность. Приходить на завод без пяти минут восемь, как и подобает правильному инженеру, - разве это не счастье? Возиться полдня с ничего не значащей бумажкой, красиво ее отпечатать, исправить стиль и грамматические ошибки потрясающе безграмотного заводского начальства - разве это не счастье? Осознать глубину самых пустяковых вещей - дождя, например, снега, окон, унитаза, шариковой ручки, часов и т.д. - регламентировать их, навести в их сути строжайший порядок, выработать настоящий ритуал, целые обрядовые действия в обращении с ними, находить в этом огромное удовольствие, и постоянно совершенствоваться в способности видеть прекрасное у самых мертвых предметов - разве это не говорит об утонченности чувств, богатстве натуры? Умение довольствоваться малым, жить регламентировано, почитать свои собственные традиции, не мечтать о комфорте, изобилии, но иметь свою четкую, и правильную как чертеж, стабильную (!) жизнь с уверенностью, что завтра тебя хоть и не ожидает рай, но и труднее, хуже наверняка не будет, - разве это, черт возьми, не настоящее счастье для простого человека? Почему же все пугают Владимира Ивановича, что такой жизни, такому его огромному счастью приходит конец? "Зачем же я ругаю номенклатурных работников? - смутился Владимир Иванович и вновь крепко задумался. - Они же мне дали пусть немного, пусть даже мало, но сносно, весьма сносно! А если учесть, что была война, разруха, так их вообще понять можно. За что же я их так ненавижу? Что мне с каждым днем живется все хуже? Но разве они в этом виноваты? При них все стабильно было. Не сахар, но терпимо, вполне терпимо. К тому же до семнадцатого года люди жили гораздо хуже, а виноваты в этом были буржуи и дворяне. Почему же сейчас все ругают большевиков и Ленина? Не-ет, тут надо разобраться".

Рассуждая таким образом, Владимир Иванович прохаживался по заводскому коридору; видел плакат с надписью: "Низкое качество - самый опасный вид расточительства. М.С.Горбачев". Прочтя эти слова, Владимир Иванович почувствовал себя увереннее, словно его кто-то ободрил, утешил. Затем на большом щите с заголовком "Информация" он увидел портрет Ленина. Владимир Иванович подошел к Ленину и, оглянувшись, сказал ему:

- Владимир Ильич, долго жить будете. Я только что о вас думал. Я не против вас, Владимир Ильич, я даже за вас. Вы ведь не бросите меня, нет? Вы ведь будете бороться с преступностью и хулиганством, правда же? Мне становится все тяжелее жить, я всего боюсь, но если я вас буду слушаться, вы мне поможете?.. Меня соседи стали донимать, а от этого становится невозможно терпеть трудности. Может, и я в чем-то не прав, им же тоже попеть надо. Я, пожалуй, поговорю с ними. А так я за вас. Вы же за меня? Вы же не дадите меня и мою семью в обиду? Ну и я, стало быть, за вас!"

Придя с работы, Владимир Иванович сразу же отправился к соседям. Теперь он более внимательно рассмотрел молодого человека, с которым, будучи крайне взволнованным, разговаривал сегодня ночью. Молодой человек произвел неприятное впечатление. Он был еще трезвый, грустный, с неприятным взглядом тревожных и злых глаз, худой и со странными длинными волосами. В глубине комнаты Владимир Иванович успел увидеть какие-то беспорядочно разбросанные предметы, пепельницу, полную окурков, маленький столик, залитый чем-то липким, и гитару. Кругом было очень пыльно.

- Скажите пожалуйста, как вас зовут? - начал вежливо и как можно мягче Владимир Иванович.

- Игорь, - просто ответил молодой человек.

- Игорь, я хочу с вами поговорить.

Они так и остались стоять в прихожей; Игорь вел себя достаточно негрубо, но взгляд его был тяжел.

- Вы знаете, Игорь, что такое маленькие дети? Не знаете? Тогда слушайте. Если в двух словах, то это ад кромешный. Конечно, мне могут возразить, зачем же я тогда рожал столько детей? Почему я не думал о своем будущем, о карьере, о кино, об удовольствиях, а просто взял и нарожал детей? Сам виноват. Что ж, все это правильно, но, послушайте, во-первых - мы же с вами мужчины - это дело такое, раз - и готово, во-вторых, с противозачаточными средствами и уровнем жизни, сами понимаете, в-третьих, откуда взяться уму в юношеской дурной голове? Так что ошибка эта - нарожать столько детей - была запрограммирована с самого начала, и от этого никуда не денешься. Поэтому я этой точки зрения я вправе иметь понимание ко мне и к моей житейской ситуации. Но я понимаю и вас. Дома у нас строят так, что если в первом подъезде кто-то сходит в туалет и смоет, то в последнем слышно, и сразу можно догадаться: "Ага, кто-то в первом подъезде только что сходил в туалет!" А если учесть, что в данный момент времени в шестиподъездном девятиэтажном доме в туалет ходит далеко не один человек, то можно представить себе, какой гул стоит постоянно. Между прочим, это соображение я хотел бы высказать архитекторам и услышать от них ответ. Хотя я так знаю, что они скажут; скажут, что по технологии положена такая-то изоляция, но строительных материалов нет - ну нет, они не растут в Советском Союзе! - и мы делаем вообще без изоляции, так что здесь я вас очень хорошо понимаю. Но все дело в том, что мы не знаем одной маленькой детальки: постановлением - не знаю каким, но это несущественно - горисполкома с одиннадцати вечера до шести утра положена полная тишина. И если бы это правило соблюдали все, то изоляция действительно не нужна!..

- А ты в кино, что ли, хотел сниматься?

- Что-что?

Голос все время молчавшего Игоря резко ударил по ушам Владимира Ивановича.

- Ну, ты говорил, что не думал о своем будущем, о кино.

- Ах, вот вы о чем. Нет-нет, что вы! Я имел в виду, что хотелось бы по выходным дням ходить с женой в кино.

- Так ты не ходишь, что ли?

- Ой, конечно, нет! Вы знаете, что такое маленькие дети? Слушайте, я вам сейчас все объясню.

Однако как-то так получилось, что они тотчас расстались. Владимир Иванович сам не понял, как это так все быстро получилось. Он вернулся домой весьма смущенный.

Вечер прошел как обычно, то есть с невероятным напряжением духовных и физических сил.

В десятом часу начали укладывать детей спать. Обычно этот процесс занимал около часу. Вначале ложился мальчик, и Владимир Иванович прочитал ему сказку. Тем временем Елена Анатольевна начинала укладывать девочку, что занимало минут сорок. Когда родителям казалось, что дети уснули, мальчик громко и настойчиво просил пить. К нему на всех парах неслись, чтобы он поскорее замолчал. Но здесь обнаруживалось, что он хотел не компота, а кефира, во второй раз - не кефира, а воды, в третий - не воды, а компота, в четвертый - не пить, а писеть. Потом просыпалась девочка и начинала громко плакать. Елена Анатольевна бросала мыть посуду (стирать, штопать, гладить, варить) и начинала укачивать девочку, а Владимир Иванович занимал ее место, если его работа была менее срочная. В первом или во втором часу ночи супруги, крадучись, пробирались к своей постели, но здесь их встречала малышка, которая вовсе не спала, а бродила по невероятно мокрой постельке и призывала братца пообщаться с нею.

Итак, в десятом часу супруги начали было укладывать детей, как вдруг наверху раздался ужасный грохот. Было очевидно, что шумели осознанно: кричали, выли, молотили по металлической посуде, топали ногами, пытались петь под гитару. Затем вроде все стихло, но тотчас же загремел телевизор; у него даже динамики на нижних частотах искаженно хрипели. После телевизора вновь разнообразно загрохотало; разбилась бутылка, брошенная с силой об пол.

Супруги вначале не разговаривали друг с другом и, стиснув зубы, пытались уложить детей спать; даже сказку сыну Владимир Иванович читал как-то неестественно, через силу, да ребенок и не слушал отца. Все четверо чувствовали себя крайне неуютно; девочка поминутно хныкала, Елена Анатольевна раздражалась.

Наконец, она в сердцах воскликнула:

- Володя, так больше продолжаться не может! Надо милицию вызывать!

- Леночка, они имеют право. Вот в одну секунду двенадцатого я побегу вызывать милицию.

- Так что, теперь нам ждать целый час?

- Женушка, ну, что же делать? Надо терпеть.

Терпели они еще некоторое время, после чего Елена Анатольевна решительно направилась к двери.

- Нет, Лена, нельзя! - остановил ее Владимир Иванович. - Они пьяные, к тому же право имеют!

- В гробу я их право видала! Подонки! Пусти! А ну пусти меня!

Девочка испугалась и заплакала. Теперь и Владимир Иванович разозлился на соседей. Что же это за право такое, если и детей спать не моги уложить, возмущался он! И, наказав успокоить дочь, он помчался к соседям. Жена его не удерживала: ведь надо было наконец-то постоять за себя!

На это раз дверь открыла пьяная миловидная девушка с красивыми ногами.

- Вам кого? - больше пьяно, чем удивленно, спросила она.

- Сейчас же прекратите этот балаган! - довольно грозно прокричал мимо девушки вдоль по коридору Владимир Иванович, в квартиру, однако не входя.

- Пошел …! - развязно и пьяно вырвалось из комнаты.

- Так вы здесь что, бордель устроили? - обратился теперь к девушке присмиревший Владимир Иванович.

- Ну, зачем вы так, юноша, - томно ответила девушка. - Сразу уж и бордель.

- Какой я вам юноша! - раздраженно сказал Владимир Иванович и отправился восвояси.

Он хотел сию же минуту вызвать милицию, но потом ему стало интересно: будут соседи шуметь после одиннадцати или нет? Если будут, то тогда, решил Владимир Иванович, он уже точно вызовет милицию, а если не будут, то сегодня он не станет ничего предпринимать, а завтра видно будет. Так он и объяснил жене, и она согласилась; зачем с ходу портить с новыми соседями отношения, авось, все уладится.

Ровно в одиннадцать часов воцарилась тишина.

Но на следующий день все в точности повторилось, и нашему семейству пришлось сдвинуть режим на полтора часа. Теперь если уж и завтра повторится, в последний раз решил Владимир Иванович, то он наверняка обратится за помощью к участковому или в домоуправление. Повторилось. Все, как и прежде. И на третий, и на четвертый день. Владимир Иванович терпел, но это было совсем другое терпение, без удовольствия, с ужасным душевным дискомфортом. Елена Анатольевна сделалась нервной, раздражалась по пустякам, а сексуальные ужимочки мужа теперь вызывали у нее бурю негодования. Одним словом, пришел час положить конец этому безобразию, и Владимир Иванович начал действовать.

Утром пятого дня он позвонил в домоуправление. Ответил женский голос.

- Я хотел бы с вами посоветоваться, - сказал Владимир Иванович. - Куда мне лучше обратиться: в районный отдел милиции, к участковому или к вам? Дело в том, что я, конечно, понимаю, что дома у нас строят плохо, изоляцию совсем не делают, но у меня маленькие дети, они не могут уснуть, потому что соседи наверху сильно шумят. Я к ним обращался, просил их потише, но они все равно шумят.

- Как шумят? Скандалят, что ли?

- Нет-нет, они не скандалят. Песни поют, на гитаре играют.

- Ночью?

- Да не то, чтобы ночью, можно даже сказать, что не ночью, но…

- После одиннадцати шумят?

- Нет! Как раз после одиннадцати не шумят. В этом плане они очень порядочные люди, но дети…

- Так что же вы хотите? Имеют право. Может, у них свадьба или день рождения.

- Да, но я полагал, что можно было бы и нас уважить, каждый день не может быть свадьба. Дети маленькие, а укладывать их после одиннадцати нельзя, режим у них, а если режим собьешь, то вот вам и болезни, и все что хотите…

- Не знаю, не знаю! Вы в обществе живете, и тепличные условия вам никто создавать не будет. После одиннадцати вызывайте милицию, а до одиннадцати имеют право.

- Да, но если кто-нибудь спит после ночной…

- Знаете что! Стройте себе виллу и живите в тишине. А здесь не привередничайте!

- Как же я могу…

Однако в трубке раздались короткие гудки. "Я не могу построить виллу, - грустно подумал Владимир Иванович. - Я не могу ездить на такси, чтобы ноги не топтали. ЯЯ много чего не могу, но я хочу нормально жить! Неужели здесь как-то по-человечески нельзя понять меня?"

Владимир Иванович был в отчаянье, не зная, что предпринять. Но и ничего предпринимать нельзя было, так как уже который день все остальные житейские трудности были непереносимы. Исчезала глубочайшая осмысленность и прямоугольность чертежных форм, а без этого жить и терпеть было невозможно. Положение становилось ужасным. Требовалось немедленно облегчить душу, и ноги его сами собой отправились в сторону заводского коридора. "Низкое качество - самый опасный вид расточительства. М.С.Горбачев", - прочел Владимир Иванович и почувствовал себя немного лучше. Ощущение стабильности овладело им. "Надо бы его выступления прочесть, с еще большим оптимизмом подумал он. - У него очень глубокие выступления. Если их читать внимательно, они так облегчают страдания".

Затем, изрядно повеселевший, он подошел к портрету Ленина и, оглянувшись, тихо сказал:

- Владимир Ильич, здравствуйте! Это опять я. Я все понял, Владимир Ильич, я все глубоко осознал и каюсь. Простите, ради бога! Мы перестаем верить вам и, главное дело, слушаться вас. И вот результат: человек не хочет по-человечески понимать ближнего! И вот уже все нестабильно, жить спокойно не получается. Господи, вас же могут похерить! Кто же тогда меня будет понимать по-человечески?

Глаза Ленина были добрыми и с доброй лукавой смешинкой смотрели на Владимира Ивановича. Весь облик вождя, казалось, говорил:

- Терпите, Владимир Иванович, терпите. Бог терпел и нам велел. И больше человечности, больше доброты сердечной, больше товаров, хороших и разных.

Вечером Владимир Иванович оббежал всех соседей подъезда и слезно попросил собраться внизу.

- Товарищи! - начал он как на митинге. - Я, конечно понимаю, что дома у нас строят из рук вон плохо, и если в первом подъезде кто-нибудь, к примеру… чихнет, то в последнем слышно, и с этой точки зрения я вас не осуждаю. Но у меня маленькие дети, и мне кажется, что я вправе ожидать и от вас человеческого понимания… Я, конечно понимаю, что я не фон-барон и что все мы люди, так сказать, простые, и я никого не осуждаю, вот. Тем более, постановление горисполкома соблюдается неукоснительно, я все же вас прошу… Товарищи!.. Я вас очень прошу!.. Я, конечно, понимаю, что творческий отдых важен не менее, чем физический, но согласитесь, что эти отдыха равны между собой, поэтому надо здесь как-то по-человечески решить нам всем эту проблему. Если мы не станем по-человечески подходить друг к другу, то в стране и так все плохо, а мы все тут и масла в огонь подольем. Вот вы придете ком не вечером, еще одиннадцати не будет, и скажите: "Володя, сделай потише!" А я вам отвечу: Не сделаю! Я право имею!" То что же это тогда получается! Вы спать хотите, или дети у вас маленькие, или женщина к вам пришла. Вы не желаете мою музыку слушать, ан будете слушать, потому что я право имею! Но как же мы тогда по-человечески понимать будем друг друга? В стране и так все плохо, люди в Ленина не верят…

- Эй, парень! Чего хотел? - перебили Владимира Ивановича.

Пришли, конечно, не все соседи. Однако были здесь Трошины, две болонки, высунувшие языки, молодой человек с тяжелым, но трезвым взглядом, и еще немного народу.

- Чего собрал нас? - опять спросили.

- Чего собрал-то? - сказал озадаченный Владимир Иванович.

Он тщательно готовился к своему выступлению, однако холодная стена между ним и людьми спутала все его мысли. Он старался не смотреть на молодого человека, но ясно ощущал насмешку в его молчании, в его хмуром наглом взгляде, и эта насмешка нестерпимо жгла тело Владимира Ивановича.

- Товарищи, я предлагаю конкретно! Раз такое дело, раз с одной стороны и вы право имеете…

- Давай конкретно!

- Да-да, все. Даю конкретно. Раз такое дело, то давайте составим в горисполкоме бумагу, чтоб они там разрешили нам соблюдать тишину не с одиннадцати вечера до шести утра, а с девяти вечера до восьми утра, с двух до четырех дня и… с десяти до двенадцати утра, - тихо закончил Владимир Иванович.

Мгновение все молча и насмешливо смотрели на него, после чего отовсюду выразилось несогласие и презрение.

- А он всегда такой, - сказала Трошина-жена. - Чуть слово вымолвишь, на кухне, уж бежит молотить в стенку.

Соседи еще немного побранили Владимира Ивановича, впрочем, незлобно, разговорились о других делах; кто ушел, кто остался разговаривать, не обращая на него внимания.

Владимир Иванович чувствовал себя жестоко пристыженным и страдал от этого. Правоты за собой он не видел никакой, но не хотел уходить с поля боя, ни разу не выстрелив. Видя, что никакие доводы соседей не убеждают, он пустил в ход последний аргумент: грубость. Он остановил удалявшегося Трошина-мужа за локоть и сказать:

- Если вы хоть раз зашумите ночью, я разобью вам стекла!

Трошин чуть с ума не сошел от бешенства и едва не вцепился когтями в горло Владимиру Ивановичу; рядом шедший мужчина едва удержал.

- Уймись, парень! - бросили из толпы.

- Вот мы на тебя заявление напишем!

- Интеллигент ты паршивый!

- В общем, смотри мне, - сказал напоследок Трошин. - Если что, сразу на тебя подумаю.

Вечером наверху был шабаш. К одиннадцати он кончился, но после двенадцати Трошины усиленно двигали табуретки и неестественно и много смеялись. Елена Анатольевна плакала. Владимир Иванович тоже хотел заплакать, но крепился, сидя хмурый и морально разбитый.

Уж который день Владимир Иванович не работал. Правда, об этом никто не знал, равно как никто и заподозрить не мог, какие глубокие перемены произошли с ним. А между тем это был уже совершенно другой человек. Во-первых, он осознал, что применительно к бедным людям стабильность есть мираж, во-вторых, он очень любил Ленина и партработников, тогда как все их не любили; посещение университета марксизма-ленинизма в чистой опрятной одежде, в черных вычищенных до зеркального блеска туфлях, культурное сидение на лекциях с аккуратной прической и возвращение домой посредством правильной езды на автобусе с пробитием талона, сидением и глазением на город, отход ко мну в тепле, нежное засыпание и своевременный подъем с правильным бритьем, - все это казалось Владимиру Ивановичу таким блаженством, таким прямоугольным и чертежным; и вот все это перпендикулярное теперь у него отняли! Наконец, в-третьих, Владимир Иванович тоже был человек и не мог оставить безнаказанным покушение на свой отлаженный часовой механизм. Его возрастающее отчаяние тоже было не резиновым, и теперь он горел желанием отомстить за Ленина, за партработников, за свою поруганную чертежность и штриховку разрезов.

Сегодня он шел по заводскому коридору не мальчиком из "Пионерсокй зорьки", а активным помощником Ленина и партработников, их опорой, недавним комсомольцем; наконец, человеком, по-прежнему занимающим активную жизненную позицию.

"Низкое качество - самый опасный вид расточительства. М.С.Горбачев" - проплыло над его головой, и Владимир Иванович вскинул руку, что должно было означать его солидарность с нашими и рот-фронт, но он нечаянно забыл сжать пальцы в кулак, и получилось: "Хайль, Гитлер!" - но этого, тьфу-тьфу-тьфу, никто не заметил.

Подойдя к Ленину, Владимир Иванович оглянулся и сказал:

- Владимир Ильич, здравствуйте, это я. Вы меня узнаете? Как вы себя чувствуете? У вас сегодня приемный день, я хотел бы исповедоваться. Я понял, что мои соседи вас не уважают. Вот их фамилии, я записал. Но не уважая вас, они не уважают и меня, ибо уважение Ленина есть уважение человека, соответственно, неуважение человека есть неуважение Ленина, а не уважать Ленина - это еще хуже, чем не уважать родную мать или убить своих детей. Лучше убить родную мать и детей, чем не уважать Ленина. В каждом из нас должен сидеть Ленин. Если Ленина оттуда выкурить, то это приведет к нигилизму, атеизму и социализму. Именно это и произошло с моими соседями. Кто выкурил из их душ Ленина! Почему они позволили это сделать, а не умерли в кровавой классовой борьбе!

Они виноваты, Владимир Ильич! Увы, и я одно время заблуждался и думал, что у вас руки по плечи в крови ради своих полу-шизофренических идей. Но теперь я как заблудшая овечка пришла покаяться к своему пастуху. Как возвратившийся блудный сын стою я тут и орошаю слезами ваши божественные стопы, пыльный след от которых я целовать не достоин. Отпустите же грехи, Владимир Ильич! Не осиротите деток малых, когда придет генерал Родионов! Укажите перстом своим на бесов, корчащих рожи, улюлюкающих и стучащих копытами! Я готов растерзать каждого, кто хоть на мгновение подумает о вас чуточку плохо!

- Ты имеешь в виду соседей, сын мой? - спросил Ленин.

- О да, бесподобный отец!

- Убей же их!

- Грехи отпусти-то!

- Аминь.

Владимир Иванович приложил руку к сердцу и склонил голову…

Как-то вечерком, когда Трошины думали посмотреть телевизор, болонки были сонливы, а к соседу с неприятным взглядом пришли друг и две подруги, к подъезду Владимира Ивановича подкатил заводской автобус. Из автобуса вышло человек двенадцать, от силы пятнадцать, с духовыми музыкальными инструментами. Владимир Иванович проводил гостей в квартиру и рассадил их по всему замкнутому пространству: трое или четверо сели на кровать, остальные на пол. Затем Владимир Иванович вихрем примчался к водителю, подарил ему бутылочку и, ежесекундно кланяясь, как китайский болванчик и улыбаясь до ушей, просил водителя приехать за музыкантами к одиннадцати; дал ему закурить (курево приобрел специально), а также сообщил, что жену и детей отправил… спасибо, я не курю, ах, ой, извините, что я это… ночевать… кха-кха!!!.. к одной из мам, что у него с женой на книжке было аж триста рублей, но двести он снял для святого дела, так как если не будет возможности получать удовольствие от терпения трудностей, то, сами понимаете, как же вообще жить тогда? Так что двести рублей не такая уж и большая… кстати, из них сто пятьдесят пошло на скромное угощение, пятьдесят на… ну, это… на благодарность; а уж одну бутылочку и вы примите, да, не побрезгуйте, а еще одну бутылочку опять же вам, но как приедете, да, да, уже не обессудьте - но как, гы-гы, приедете; все остальное - музыкантам, каждому по бутылочке, и на посошок, и на брудершафт, и на опохмел, короче хватит.

Музыканты были народ веселый и разнообразный. Трое молодых первых корнетов были франтами и говорили исключительно о женщинах, которых очень любили; два вторых корнета были возрастом постарше и тихо беседовали, обсуждая достоинства своих любовниц; тенор держался несколько в стороне (поговаривали, что он гомосексуалист!); баритон рассказывал басу о своей поездке в сельский дом культуры, где их очень хорошо угостили и где он познакомился с девушкой, которая пела песню гражданского звучания; бас же отвечал баритону, что он также был знаком с этой девушкой и что эта девушка была однажды знакома сразу с шестью водителями автобусов в гараже; обсудили подробности этого знакомства; наконец, двое альтистов были людьми в возрасте, о женщинах не говорили, как-то все больше о водке, и постоянно бранили старого барабанщика, грозили ему, что вот-вот отнесут его "туды".

Владимира Ивановича, когда тот вернулся, музыканты встретили шумно, как старого знакомого. Они хлопали его по плечу, ободряли, клялись, что в обиду не дадут. Тот совсем растрогался, достал все свои бутылочки, стаканы и чашки, сколько было, и хлеб.

- Пейте, ешьте, гости дорогие! - кланялся он музыкантам. - Играть покамест не надо, не время еще. Вот хлеба мало, ай-ай-яй!..

Впрочем, хлеба много и не понадобилось. Музыканты знали, что идут на очень серьезное дело, не в сельский дом культуры, а в квартиру советского инженера! Поэтому заблаговременно поужинали.

Вскоре, когда все уже были навеселе и дым из окна валил как при пожаре, наверху у наивных соседей раздалась лихая пьяная песня. Тотчас, как по команде, Трошины принялись усердно отбивать мясо, а болонки проснулись и залаяли.

- Ну, видите! - торжествующе воскликнул Владимир Иванович и сделал знак рукой всем молчать.

- Молчите же! - простонал он, когда кто-то из музыкантов шевельнулся.

Бывало, придет Владимир Иванович с работы, а жена ему курочку пожарила и пиво припасла; так Владимир Иванович не набрасывается сразу на еду. Он медленно переодевается, аккуратно вешает в шкаф костюм, тщательно моет руки, ждет, пока дети пополдничают, и уж только тогда усаживается за стол… и ку-ушает.

Он патетически стоял, воздев очи к потолку, и наслаждался. О, как ему было хорошо! О, как он сейчас еще больше насладится! Музыканты также прониклись ответственностью сего мгновения.

Далее Владимир Иванович завел будильник на одиннадцать часов, взмахнул руками, как лебедь в "Лебедином озере", и нежно сказал:

- Миленькие, начинайте.

Музыканты сделались серьезными, расселись, раскрыли ноты и допили свои бутылочки.

- "Угловой", - делово сказал руководитель.

С первыми же звуками траурного марша туман заволок очи Владимира Ивановича. Душа его жалостно заныла, обливаясь слезами неизвестно о ком, сердце зашлось судорогой невыразимой тоски; ясная, умиротворяющая печаль объяла блаженствующего в экстазе Владислава Ивановича.. Ему казалось, что сама Истина Снизошла к нему, и он ощущал что-то церковное, органное, и не было заводского оркестра, а лишь девочка, хрупкий ангел пела в его квартире божественным голоском "Аве, Мария!"

Новый траурный марш, еще более прекрасный, марш Вахутинского, нежил эстетическое чувство нашего Владимира Ивановича. Он забился в уголок, подтянул колени, положил подбородок на ладонь и туманно смотрел вдаль.

- Ах, сукины дети, - очумело прошептал он, - как поют, как поют!

С оркестром же творилось что-то невероятное. Музыканты сами изумлялись: никогда в жизни они еще так хорошо, так сладко не играли. Пело и плакало вокруг все! Блаженный эфир чего-то удивительного, возвышенного, чистого, нежного, сладостного, грустного распространялся по всей квартире.

- "Туды", прошептал расстроганный руководитель во время короткой паузы.

Играли и "Туды", и Зубова, и Шопена, и Дубинского, и вновь "Из-за угла", Вахутинского, Наконец, чудные чувства переполнили всех; все стихло и долго молчало; каждый заворожено смотрел перед собой: иные тихо плакали. Зазвонил было будильник, но его тотчас отключили. "Господи", прошептал кто-то.

Внизу зашумел двигатель. Музыканты молча поднялись и плавно ушли.

А потом к Владимиру Ивановичу ворвались люди сверху, набросились на него и начали молча избивать. Они били его кулаками в голову и в лицо, попадая в губы, щеки, уши, глаза, нос, макушку, висок. Затем, когда Владимир Иванович потерял сознания и упал, они начали бить его носками туфель в ребра и опять в голову. От боли Владимир Иванович очнулся и попытался что-то сказать, но лишь жалобно простонал. Он удивлялся, что так спокойно относится к своему избиению и лишь краешком сознания понимал всю серьезность происходящего. Когда его левый глаз вначале брызнул салютом разноцветных искр и тут же погрузился в красное, Владимир Иванович ощутил реальность смерти, обомлел от ужаса и, напрягшись из последних сил, прошептал…

- Не бейте… Умоляю, не бейте…

Когда он вновь пришел в себя, в квартире никого не было. Владимир Иванович подумал, что его с ног до головы облили водой, но потом сообразил, что это он плавает в луже собственной крови. Боли он, кажется, не чувствовал никакой, но зато ему казалось, что на кухне за столом сидит Смерть; она ждала, когда Владимир Иванович очнется, и теперь собирается встать из-за стола и идти к нему. Объятый диким страхом, он завыл и пополз к двери.

Дверь была захлопнута. Чтобы ее открыть, ему надо было встать. Он понимал, что сделать этого не сможет, но он также отчетливо слышал, как открывается кухонная дверь.

Воя еще громче и заглушая тем вдруг открывшуюся нестерпимую боль, Владимир Иванович как-то приподнялся, коснулся замка и в тот момент, когда он ясно ощущал спиной приближение чего-то страшного, приоткрыл дверь и вывалился на площадку, наполнив лестничные проемы негромким в действительности воем.

Он полз вниз, обильно измазывая кровью ступеньки, и, наконец, выполз на улицу. Мистический ужас прошел, но теперь перед глазами его все разноцветно кружилось, и загустевшая кровь, набившаяся во всю полость рта, невыносимо вызывала рвоту.

Промелькнул мужчина с исказившимся в страхе лицом. Владимир Иванович приподнялся на дрожащих руках и прошептал:

- Извините, пожалуйста… вызовите, пожалуйста, скорую помощь…

Он смотрел на спину поспешно удалявшегося мужчины и не испытывал никакого страха. Но он дико страдал от великой жалости к детям и Елене Анатольевне. Он их так любил в эту минуту, что даже успел заплакать.



Его подобрали какие-то люди. Видите, мир не без добрых людей. "Жигули" кстати подвернулись. Владимира Ивановича тотчас отвезли в больницу. Правда, он так испачкал в "Жигулях" чехлы и коврики кровью, что водитель матерился на чем свет стоит - сетовал, что поехал этой дорогой.

Трогательная встреча супругов я уж не стану подробно описывать. Елена Анатольевна приходила каждый день, сидела на кровати мужа с краешку, целовала гипсовые перебитые пальцы и плакала; приносила она апельсины детей, сок, колбаску кооперативную, книжку "Овод"…

Приходили к Владимиру Ивановичу из милиции, написали за него заявление и дали кое-как расписаться. Молодых людей арестовали. Но они и не прятались. Утром они опохмелились и удивились, как такое могло случиться.

В больнице Владимир Иванович пролежал два месяца. Когда вышел, чувствовал себя еще не очень хорошо, но зато его согревала мысль, что уж теперь-то ничто не будет мешать ему терпеть трудности. Однажды, проходя по заводскому коридору, он видел плакат с надписью: "Низкое качество - самый опасный вид расточительства. М.С.Горбачев". "Висит", - подумал довольный Владимир Иванович; он уважал традиции. Потом он хотел подойти к доске "Информация" и, не оглядываясь, сказать: "Я верил в вас как в бога, а вы лгали мне всю жизнь".

Вот подошел Владимир Иванович к доске "Информация". Оглянулся… Вдруг нечаянно пукнул и сказал: "Ух, ты!"

И пошел дальше жить.



Август 1990


Обещанный отклик гл. Редактора




главная страничка сайта / содержание "Идиота" №15 / авторы и их произведения