Олег Прусов
БЕСПЕЧНЫЙ ЛЕТНИЙ ДЕНЬ


Олег Прусов Рисунок

1.

Пока мы спим, стрелкам на часах незачем оловянным солдатиком прыгать с минуту на минуту. Никто не следит за их ходом, время вольно всецело распоряжаться собой. После полуночи излазит оно снега Тибета, скатится в глухое ущелье, застрянет на холостяцкой пирушке где-нибудь в центре Европы. Хрипло крикнет ночной птицей в сосновом бору, и, только облетев всех гадалок, ясновидящих и знахарей, вернётся, усталое, к двум, чтоб после - провалившись глыбой - тут же пробить половину пятого. Но зная доподлинно час вашего просыпания - ибо вы сами указали стрелкам, когда следует вас будить - время подладит и подгонит свой ход; даже проснувшись минут на десять раньше, едва ли заметите вы что-либо необычайное.

Вот комната, схваченная по кругу тиснёными обоями. В ней идут на разнолад часы. Спит молодой, лет двадцати, человек. Трудно сказать, красив ли он: сновидение надело на его лицо неизменную маску - полуоткрытый рот, затянутые в веки глаза. Ему снятся сбивчивый ветер и чуть синий, рассыпанный ветром снег. Молодой человек смотрит на снег пристально, и снег не режет глаз сиянием кристалла, он смотрит, смотрит, открывает глаза - снег - потолок над ним, а ветер... ветер - его дыхание.

Уняв неровность ветра и улыбнувшись несползающему снегу, он посмотрел на часы - подправив свой ход, они показывали готовность разбудить его вскорости. В последние месяцы он не часто просыпался раньше времени, и потому осознание этого факта приятно удивило его, хотя, конечно же, впоследствии оно не могло повлиять ни на что. Он встал, без аккуратности заправил постель и решил - сославшись сам себе на небольшое недомогание - не делать сегодня обычных утренних упражнений. Он быстро умылся, надел приготовленный с вечера костюм и принялся за завтрак.

В это же время другой человек, в другом конце города - даже не города, а в одном из многочисленных его пригородов - тоже встал, надел не на ту ногу шлёпанцы, рассеянно выбрился, втиснул тело в костюм и тоже сел завтракать.

Третий человек, проживающий в самом центре, за квартал от здания главпочтамта, точно так же встал, умылся и сел завтракать.

Четвёртый, пятый, шестой человек занимались тем же, что, впрочем, вовсе не удивительно, ибо был тот самый утренний час, когда большая часть населения объединена общим порывом отправиться в контору, на завод, в университет на учёбу или просто в магазин за покупками.

Завтраки всех этих людей были весьма разнообразны - начиная чашкой кофе с булочкой и заканчивая многочисленными закусками и десертами - но, какие б они ни были, они всегда являлись постоянными для того или иного человека, и только первый (тот, что проснулся нынче пораньше) позволил себе сегодня изменить привычное меню. Обычно завтрак его состоял из разогретого, недопитого с вечера чая со сладким овсяным печеньем, однако на этот раз он приготовил себе яичницу с луком, овощной салат и запёк к чаю бутерброды.

- Послушай, Глюн, - сказал он себе самому. - Тебя замучило однообразие. Ты всю свою жизнь живёшь рефлексорно и бессознательно делаешь ту или иную работу. Ты, я вижу, думаешь: зачем, мол, включать мозги на такую мелочь, как, например, завтрак. Всё обыденно, каждый день он будет завтраком. Но сегодня немного не так. Завтрак завтраком и останется, но пройдёт он чуть иначе. Не смею навязываться, но попробуй - тебе должно понравиться.

И действительно, Глюн завтракал сегодня с большим аппетитом. И в отличном расположении духа. Когда чай и бутерброды были съедены, он по старой доброй привычке посидел ещё немного, потом встал, налил себе из графина воды, подождал, пока отражение кругами разойдётся по чашке, приложил к отражению губы и принялся крупными глотками пить. Уничтожив отражение до дна, он поставил чашку на стол и, решив быть изысканным до конца, громко поблагодарил себя, говоря к чему-то через плечо:

- Спасибо, Глюн. Ты нынче, должно быть, в ударе.

Надев плащ и отметив при этом в который уж раз, что непременно нужно пришить недостающую пуговицу, он вышел и запер дверь, не дождавшись лифта, не расстроился и поспешил вниз по лестнице. Утро плеснуло ему в лицо круто просоленным звуком гудящих автомобилей и яркими, рассыпанными по окнам и витринам бликами. Не по-утреннему душная солнечная нежность схватила Глюна за плечо; ветер отогнал её на миг; она прильнула к Глюну снова и жаркими поспешными руками стала назойливо ласкать его. Глюн улыбнулся - несмотря на некоторую вялость, он чувствовал себя прекрасно - и скорым шагом направился к остановке. На перекрёстке он чуть задержался - был выбор между автобусом и метро - но, не пожелав в такое чудное утро лезть под землю, решил добираться автобусом.

В эту минуту другой человек - тот, что жил в пригороде - тоже спешил к остановке и был озадачен своей рассеянностью: он позабыл дома зонтик, но возвращаться за зонтиком никак не хотел.

Автобусы в этот час шли привычно переполненными. Глюн, всегда исправно покупавший билет, решил сегодня проезд не оплачивать, рассудив здраво, что никакой контролёр не решится протиснуться в такой давке. Случайные соседи Глюна тянули вверх шеи, судорожно цеплялись друг другу за руки и не замечали, что наступают ему на ноги.

Остановок через пять, когда народу стало чуть меньше, Глюн пробился к заднему стеклу и, уткнувшись в стекло, принялся хватать широко расставленными глазами мельчайшие фрагменты городской панорамы. Тысячу раз изъезженный маршрут не был ему нов и сегодня, но была некая сладчайшая прелесть в мелькании привычных третьесортных деталей. По тучной бронзе памятника основоположнику города от темени шёл жгучий белый подтёк за ворот мундира; сапог чуть выдвинут и непропорционально велик. Постовой ушёл в тень и лишь изредка окриком свистка одёргивает к тротуару пешеходов. Молодая рассерженная дама шлёпает нерадивую дочку, и чем больше девочка плачет и обещает не делать так впредь, тем сильнее сердится и шлёпает её мать. Сухонький старичок устал, присел отдышаться на скамеечке и всё качает и качает головой: то ли соглашаясь с происходящим, то ли оскорбляясь за нынешние нравы... Мельчайшие фрагменты громадной панорамы. Чудные, невыдуманные кистью кадры. И все эти милые эпизоды обильно политы солнечным светом, и поданы по-царски, с томной, истинно природной небрежностью. Глюн поражался и умилялся этим солнечным миниатюрам и чуть было не пропустил свою остановку - впрочем, конечно же, нет; не так уж он и увлёкся.



2.

Рисунок Олега Прусова

Сегодня утром я был наказан. Я был бит плетьми, бит до тех пор, пока не умер. Это было обычное наказание виновного; подобные наказания у нас не редки. Их производят во дворе здания, в котором расположены Высшие курсы, где я имел честь обучаться последние три года. Я умер, моё тело пронесли под гимн

Славься Всевышний,

Дающий надежду...

через строй учеников, которых - кого принудительно, а кого и по доброй воле - специально собрали по этому поводу. Тело доставили в канцелярию, запротоколировали, выдали документы об отчислении и отправили в морг. В морге меня помоют, подретушируют, и, я полагаю, скоро вы увидите меня таким же, каким я был запечатлён на последней фотографии (что прислал вам в марте), даже лёгкий излом улыбки, я надеюсь, они воспроизведут достоверно. Однако всего этого я не увижу, и говорю так уверенно только потому, что доподлинно знаю: порядок в подобном делопроизводстве отменный, и едва ли найдётся причина, заставившая изменить их привычный ход хоть в малом.

Что же касается моих личных воспоминаний, то погода сегодня - до той поры, пока я не умер - была чудесная, даже, пожалуй, жаркая. Небо обливало моё тело потоками солнечного настоя; мухи, и так дуреющие от жары, обнаглели окончательно. Деревьев или каких-либо сооружений во дворе было мало, поэтому тень лишь кое-где наступала фиолетовой ногой на асфальт; ученики потели; я чувствую, я был проклят не раз.

Наказан же я по той причине, что Высший совет администрации Высших курсов отметил в моём трактате (который пишут все ученики по окончании каждого года учёбы) несколько вольных мыслей, хоть и не противоречащих линии Высшего совета, но стремящихся - по их мнению - быть оригинальными. Приняв решение о наказании, Высший совет - как и подобает солидному, мудрому органу власти - не поспешил с исполнением приговора, а назначил авторитетную комиссию, не дав тем самым подлить масла в лампаду сплетен и кривотолков. Лампада та, как известно, разгорается быстро, освещая огнём своим икону Недоверия - а что может быть хуже зерна недоверия, брошенного во вспаханные мозги учеников. Независимая комиссия состояла из двух удивительно подогнанных друг под друга господ - ростом, осанкой, неподвижностью блекло-рыжих волос они походили как братья. Меня ввели в кабинет, где сидели, раскинувшись, эти господа, и, представив их - служащий банка, представитель трудовой интеллигенции - предложили в общих чертах, не вдаваясь в подробности, изложить суть моего трактата. Я поклонился господам, и спросив, достаточно ли хорошо меня слышно, приступил к изложению. Начал я сбивчиво (сказывалось волнение), пропустил две или три немаловажных детали, но по ходу пересказа успокоился и завершил довольно толково. Чтоб господа верно истолковали саму идею трактата, а также оценили мою незлобность и учтивость, я в конце речи ещё раз кратко, но неспешно повторил основные выводы. Поклонившись господам снова, прочистив нос и уложив платок в карман, я сел на поданный мне стул и приготовился услышать мнение господ, ибо в конечном счёте именно их мнение было решающим. Господа - оба - поднялись и, чтоб успокоить мои напряжённые нервы, дружески улыбнулись. Тот, что служил в банке, наклонился и шепнул мне на ухо, что мне не о чем беспокоиться. Я был благодарен им: и за то, что понят в своём сочинении, и за то, что успокоили, не заставив ждать. Ведь прежде, чем сказать хоть слово громогласно, они обязаны были записать своё решение на бумаге, придать бумаге законность подписями и печатями, передать бумагу в архив и только уж после сказать записанное вслух.

- Чушь собачья, - когда формальности были соблюдены, сказал интеллигент.

- Я не дал бы в быту, в стенах моего дома места подобной теории. Увольте. - сказал служащий банка.

Приговор был вынесен дважды. Мне, как и любому наказуемому, дали день сроку на разбирательство с наследством, долгами и прочим, и через день - то есть как раз сегодня - я должен был в девять утра прибыть к палачу. Опоздание считалось дурным тоном.

Надобно сказать пару слов о палаче. Будучи по натуре своей человеком добрым и рассеянным, он, воистину, является любимцем всей ученической братии. Будучи добрым, он приветливо кивает и жмёт руки всем ученикам - хотя по занимаемой должности он чуть ли не член администрации - носу он не задирает и держит себя с нами на равных. Даже мне, наказуемому, он подал сегодня руку, долго тряс ею, с участием заглядывал в глаза, расспрашивал о самочувствии. Будучи же человеком рассеянным, он вечно что-нибудь забывает, теряет или кладёт куда не следует. Вот и сегодня он забыл прихватить из дома зонтик, и если погода испортится - чего я уже не узнаю - он непременно сляжет в постель. Живёт он со старушкой матерью, которая сама нуждается в уходе и не сможет ездить из пригорода в центр за лекарствами, и поэтому не знаю, не знаю, кто за ним присмотрит. Как наяву вижу образ перед глазами: он лежит обессиленный, у него жар, испарина бисером разложена на лбу. Длинные, редкие, вьющиеся от природы волосы разбросаны по подушке; мокрые от пота, неприятно обхватывают лицо и шею. Бедная старушка сидит рядом и плачет - он болен который уж день, даже врач перестал привычно лгать о выздоровлении. У старушки это единственный сын, и временами, между порывами сжимающей горло жалости, старушка подсчитывает: на отложенные к чёрному дню деньги она проживёт не более года. Она гладит рукою руку сына: он был добрым человеком, он был приветлив к ученикам. Милейшее, тихое создание с кроткой, светящейся любовью улыбкой, в которой -Рисунок Олега Прусова

но ведь подлец: он не просто бил меня, он старался захлестнуть плетью под бок - так много больнее и много мучительней. Я видел - я один раз на секунду обернулся - он увлёкся работой, он счастливо покрякивал, покусывая кончик языка, глаза его восторженно округлились. От него не требовалось придумывать мне иезуитских пыток, но этому убогому телу не доставало просто хлестать меня, и он постоянно смачивал плеть в растворе соли и уксуса, следя при этом, чтоб я не терял сознания. Мне помнится ( или я придумал это после), что даже кто-то из членов Высшего совета не выдержал и сделал палачу замечание: мол, незачем; надобно только бить. Хотя, может быть, этого в действительности и не было.

Я плохо помню само наказание. Строй учеников, зачтение виновности - это, конечно же, как всегда. После было что-то неприятное - я, должно быть, испугался и начал просить прощения, но бой барабанов тут же заглушил мой жалкий вопль. Потом всё как-то нечётко - я никогда не носил очки, но подобное, наверное, испытывает человек со слабым зрением. Мутность, обобщённость, расплывчатость предметов и действий. Ничтожные всплески памяти - воспалённые радостью глаза палача, гнусное жужжание мух - и далее нечто ужасное. Впрочем, нет; самым ужасным событием нынешнего утра было не это. Боже! и теперь - только вспомню - стыд обжигает лицо. Немыслимо представить - я позабыл сменить сорочку, воротничок был несвеж. Я заметил это перед самым наказанием, когда палач предложил мне скинуть пиджак; я стыдился, я прикрывал воротничок руками, а палач - наивность! - отрывал мои руки, полагая, что я боюсь. Ужасные воспоминания - я мучаюсь ими беспрерывно. Дражайшие родители мои, если и есть причина стыдиться вам за сына - то только за это. Хотя я знаю, отец упрекнёт меня и за отчисление. Ну что ж, простите меня, простите великодушно. Однако я вижу - я утомил вас; все эти подробности ни к чему. Ни слова более; незачем так уж расписывать нынешний день.Рисунок Олега Прусова

Целую напоследок вас многократно, и младшую сестру мою Клавдию тоже. Прощайте покамест. Точка. Глюн.



конец


можно вернуться назад




главная страничка сайта / архив номеров / авторы и их произведения / содержание "Идиота" №33