вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XVIII

ТАНЕЦ ДЛЯ ЛЮБИМОЙ

Тотальная нищета, обвальная инфляция, безработица, предприятия денег не платят, смог над городом — не продохнуть... А народ — гуляет! Праздник на празднике, и праздником погоняет! Официальные, неофициальные, национальные, интернациональные, религиозные, коммунистические, демократические, профессиональные... Мало праздников! Еще надо понапридумывать! КБ идет в ресторан! КБ гуляет! Ну-ну.

Не люблю праздники, не люблю рестораны, не люблю КБ в ресторанах. Любимая — любит. Она — в своей тарелке. До нашего знакомства у нее была бурная ресторанная жизнь в столице нашей родины — Москве. Её там угораздило окончить ВУЗ, одно название которого делает мне честь. "Как?! — недоумевают люди, — Твоя жена окончила Бауманское?! Она у тебя такая умная?!"

...Умная, умная... Её хлебом не корми — дай только в ресторан сходить...

— Ну и что здесь хорошего? — недоумеваю я, ощущая пушком на затылке малейшие дуновения сквозняков.

— Да ты только попробуй котлетку по-киевски! восклицает любимая, — Это же так чудно! И готовить не надо! И со стола потом убирать не надо... А на людей посмотри — девушки какие нарядные! Ножками полюбуйся! А смотри-смотри как дедок отплясывает! Ой, умора! Нет, я в него сегодня влюблена... Закажи, пожалуйста, белый танец, я его приглашу... И да не сиди ты с таким постным выражением лица! Не кисни!.. Танец для своей любимой можешь заказать? У тебя же там, говоришь, музыкант знакомый? И я тебя больше ни о чем сегодня не попрошу...

Ах, как всё это мне не по нутру. Я иду к лабухам. Ромик, барабанщик из нашего народного коллектива, раскручивая в пальцах барабанную палочку, приветливо мне кивает и снова обрушивается на ударную свою установку. Он — мотор всей этой заварухи, её сердце — стучать не устанет. Оттого он весь издерганный и нервный — халтура у него такая, ресторанная. Ритм шлягера попсового надо выдерживать.

"Ну-да барабань пока, Ромка. Ничего-ничего. Я подожду." И я радуюсь в глубине души, что моя халтура много спокойнее.

Я плыву взглядом по ресторанной публике. За столиками слева от сцены — публика случайная, а справа — сплошь работники КБ. Со многими из них я хорошо знаком. Дело в том, что когда-то я тоже работал в этом коллективе... Там же, собственно и познакомился с любимой — она попала к нам по иронии судьбы, посредством усилий её прежнего супруга. Тот брак был у неё искрометным, не оставившим, как сама она утверждает, ничего светлого в памяти, но лишь обуздавшим своевременно ее студенческую прыть. Этот самый её супруг, окончивший ВУЗ годом раньше, и обеспечил мою любимую временным жильём, которым я очень скоро воспользовался, а также — работой (разумеется, в эгоистических своих помыслах, не подозревая даже о моем существовании). А уже на следующий день после нашего с любимой знакомства я примерял его тапочки...

Она меня очаровала сразу... Увы, с неделю, а то и больше, я всячески сопротивлялся этим губительным чарам, чтобы мучиться предыдущей своей любовью, никоим образом, впрочем, не связанной с моими ухаживаниями за еще одной сотрудницей нашего КБ — я окидываю ресторан взглядом и нахожу её в дальнем углу — Леночкой.

Леночку я тискал ночи напролет, будучи посланным (ах, как давно это было!) в колхоз для подъема сельского хозяйства. Я таки добился её, невзирая на цену потраченных усилий, и отступился в самый решающий момент лишь потому, что та была патологической девственницей, а у меня не обнаружилось хирургических навыков, благодаря чему я избежал ответственности за поломанную девичью судьбу... Леночка-Леночка... Я смотрю на Леночку через дрожащие алкогольные пары и думаю, что зря отступился... Кому-то ведь достался этот, ныне уже слегка подвявший, плод...

— Пойдем, синьки хапнем, а то чего так стоять, — выныривает рыжим хаером из расцвеченного мрака дружище Костик, младший научный сотрудник КБ. Техник, то есть. Он теперь у любимой в подчинении, а прежде — у меня был.

— Сейчас, — говорю, — хапнем. Погоди маненько. Музыку только для любимой закажу, она просила.

— Так ты сам спой! — восклицает Костя, и близстоящему Геннадию Михайловичу такая идея по самому нутру приходится. Геннадий Михайлович — человек немолодой, вроде бы здесь посторонний, к КБ не имеющий никакого отношения, но в силу своего буйного писательского нрава уже ставший эпицентром всеобщего внимания (его с собой повсюду таскает Костя, ибо не мыслит себе праздника без целования лысины Геннадия Михалыча).

Самолично вскарабкавшись на подиум, Геннадий Михайлович скандально обрывает на полуслове песню и объявляет в микрофон меня — "вашего бывшего коллегу, безусловно талантливого, ныне работающего над романом..." И я предстаю перед публикой, едва ли, впрочем, обращающей на меня внимание. Только у любимой горят глаза, потому как я в свою очередь объявляю для нее белый танец. И прошу у лабуха швайку шестиструнную... Да не тут-то было.

— Частная собственность, — жмется лабух, отставляя инструмент в сторонку.

— Да что я сделаю твоему полену!*Полено — швайка Попользуюсь — и отдам!

— Я же не прошу у тебя жену — попользоваться.

Я в замешательстве.

— Лысый, — говорит другой лабух, — на тебе мою, — и протягивает мне бас-гитару, уверенный, что я откажусь.

Я беру.

Но до меня доходит, что никто из них мне не подыграет. Даже Ромка — зевающий, отложивший уже в сторону колья. "Ну, — думаю, — и хрен с вами. Сейчас вы у меня все приторчите!" И я начинаю выхиливать лабуду, незаметно для себя сползая в репертуар народного нашего коллектива — пум-пум-пум, четвертная пауза и пам-пам-пам. Одним краем глаза наблюдаю, как любимая на полпути к дедку сконфузилась, другим — реакцию лабухов: им тошно. А тут что-то с колонками стряслось, они оглушительно запердели, а потом и смолкли напрочь!

Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: "Музон давай!" Кто-то — "Лысый, петь будешь?" А кто-то: "А баба твоя?"... И вот это: "баба твоя" меня зацепило. Я видел — кто это произнес и опрометчиво оказался рядом...

— Ну? — поднимает тот на меня мутный взгляд последнего приговора, — Чего скажешь?

Мне становится неуютно, внутри — холодок. Из-за спины слышу чей-то дружеский конспиративный шепоток: "Это Панцирь. Отвали от него."

Я и отваливаю, возвращаюсь за свой столик, где решительно вливаю в себя некоторое количество водки, прежде чем напротив образуется любимая.

— Это не передать! — заявляет она, приземляясь. — Это такой комик!

— Кто? — спрашиваю, хотя понимаю, о ком речь.

— Старпёр этот. А знаешь, кто он такой?

Я знаю, но забыл и этим мучаюсь.

— Начальник отдела культуры облисполкома! —докладывает мне любимая, грозя пальчиком, — Ты знал!

— А. Точно, — вспоминаю. — Начальник Культуры. Просто: Начальник Культуры.

— Хочешь я у него что-нибудь для тебя попрошу? — любимая заглядывает мне в глаза, — Он мне сейчас ни в чем не откажет.

Я ничего не хочу — только чтоб любимая от меня отстала. В этот самый момент ее приглашает Панцирь.

— Я уже приглашена, — говорит любимая и поднимает меня из-за стола. Рука этого самого Панциря немедленно ложится мне на плечо и вдавливает меня в сиденье.

— Я. Приглашаю, — интонация не допускает возражений.

...Рюмка в моей руке дрожит. Сейчас мне надо будет решиться — вот сейчас... Я сижу спиной к танцующим, но из косметички любимой вывалилось зеркальце, и я его пристроил к бутылке таким образом, чтобы видеть их. Этот скот, себе слишком много позволяет! А ты, моя девочка не смотри так в мою сторону — я ведь сижу к тебе спиной и ничего видеть не могу. Проклятый мандраж — он пробирает меня до мозга костей. Я не люблю и не умею драться. Сам я лично никогда никого не ударял, если не считать одного случая из чумазого детства — я тогда всадил полциркуля в спину своему дружку, за то, что тот лопнул надуваемый мной презерватив. С тех пор я не выношу всего, что надувается, а драки я ненавидел всегда. Но меня били — много и регулярно. А я все время решался — дать героический отпор обидчикам, но боялся причинить им боль. Умозрительно я совершал такие подвиги, что хоть индийское кино снимай, на деле — никогда. Ну да чего ж теперь об этом вспоминать, когда любимая в объятьях хищника жертвой беспомощной трепыхается. Ах, если бы только роман был дописан! Я бы тогда — не раздумывая! Ну потискает он её... Это, конечно, малоприятно... Но ведь сама в ресторан хотела, кабацкая твоя душа. По молодости, поди, не один петушиный бой спровоцировала красотой своею броской. По повадкам видно. Вот и расхлебывай теперь... А они — совсем рядом, прямо за спиной трутся, того и гляди — на голову сядут... Нет, не снесу я этого. Вот сейчас как развернусь!..

Но тут слева от меня возникает самый что ни на есть мордобой, а ещё через секунду я невольно оказываюсь между дерущимися и мне несколько раз хорошо перепадает по мордам. Утирая красные сопли, оборачиваюсь и вижу, что весь ресторан свихнулся: лишь несколько пар танцуют, остальные лупятся промежду собой, либо растаскивают дерущихся. Кто-то охаживает и врага моего — Панциря. Или это глюки в глазах?.. Николай Ильич! Который — Начальник Культуры! Как это у него так получается — кулаком от подбородка и — в цель! Подойти, что ли поближе... А ты, любимая, не путайся под ногами, а то и тебе перепадет...

...Не дистрофик я никакой, да и мышца при мне имеется, но отлетаю, как товар народного потребления от прилавка, да и скольжу куда-то по столу спиной... И опять отлетаю, но оказываюсь теперь у основания подиума... И снова отлетаю, и туман сгущается перед глазами моими... Но встану я и пойду... И не упрекнет потом меня любимая, что сидел я сложа руки, когда чужой покушался на её целомудрие. Ибо иду я, любимая! Иду я спасать честь твою посрамленную, живота своего не жалея! И спасу! Бей, падла! Пусть человечество страдает — мне себя не жалко. Жаль, если роман так и останется недописанным...


продолжение