вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XXI

ПРАЗДНИК ДОЛЖЕН ПРОДОЛЖАТЬСЯ

Они — дома. До моего слуха долетает размягченная алкоголем, убедительно-жалобная реплика Ромика:

— ...Я ведь профи! Я ведь профессиональный музыкант, каких в городе — раз-два — и обчелся! Понимаешь! А сижу в этой клюкве...

— Ты очень милый мальчик; у тебя всё получится, — отвечает голос любимой.

Я хлопаю дверью, чтобы не застать их врасплох. Но нет. Они — любимая и Ромик — сидят по разным сторонам обеденного стола, имея никакого Костю между собой. Последний при моём появлении изымает физиономию из салата и, расточая шевелением омертвелого языка эмоции по поводу моего прихода, вываливается мне навстречу; граненым стаканом тычет мне в лицо, расплескивая водку:

— Давай: раз-два! Пей, не разговаривай! Праздник должен продолжаться!..

Любимая вспорхнула и хлопает крылышками:

— Господи! Бедненький ты мой! Где ж ты лазил?

— Сумочку искал, — отвечаю.

— Прости меня, любимый. Представляешь, я нашла её в машине...

— Не представляю, — я отодвигаю от себя Костину руку со стаканом, прохожу через кухню — в комнату, оттуда — в коридор, снова появляюсь на кухне, натыкаясь на всё тот же граненый.

— Пей! Раз-два... — и Костя переминается на полусогнутых, а сказать уж более ничего не может. Его отвратительная рожа вплотную к моей! Слипшиеся рыжие патлы, остатки пищи вокруг истекающего слюной ротового отверстия, рыбьи глаза... А это еще что за безобразие?!.. А это — я. (За Костиной спиной — зеркало, и в нем — моё отражение...)

— Слушай, — увлекает меня любимая из кухни, — Выпроводи его, — шепчет, — Пожалуйста! Ты же мужчина!

Я смотрю на неё, как на ненормальную: в своем ли она уме? Куда его выпроваживать в три часа ночи? Он же до дома не дойдет в таком состоянии!

— Он в нормальном состоянии!

— Костя?! В нормальном состоянии?! В своем ли ты уме?

— Ромик!

— А. А я думал — Костю выпроводить. Ромика-то чего выпроваживать? Посиди с ним, поболтай. Или еще чего-нибудь — на свое усмотрение.

Любимая взирает на меня мольбой святой грешницы:

— И тебе все равно? Тебе все равно, если я с ним...

— Если тебе так надо, — отвечаю, — ради Бога!

— Мне же уезжать! Мне из дома выходить через три часа.

— Ну так то через три часа, — говорю. — Успеешь.

— А ты? А ты сам? Разве ты ничего не хочешь от меня?

— Хочу. Оставь меня в покое.

Она всё ещё цепляется за меня, но я выскальзываю. Я иду в детскую, где она не станет повышать децибелы своих посягательств на меня во имя покоя детей. Я устраиваюсь прямо на полу спать; умиляюсь на сон грядущий секундным созерцанием посапывающего сынишки и осознанием того, что целую неделю не буду слышать его воплей. И дочкиных. И просьб любимой. Но любимая тут как тут:

— Я ведь люблю тебя. Я ведь только твоя. Поцелуй меня, слышишь, — гипнотизирует своим шепотом. Но тут сердце моё ёкает недобрым предчувствием:

— А где Геннадий Михайлович? — вдруг резко разворачиваюсь к ней, — Он ведь с вами был!

— Поцелуй меня...

Предполагая худшее, бросаюсь к туалету — дверь оказывается незапертой изнутри — и... точно! Сидит на унитазе, комбайн мой писательский перед ним разложен... А в руках у Геннадия Михайловича — моя рукопись!

Я свирепо указую Геннадию Михайловичу пальцем вон!

— Ну что я могу сказать, — пытается заговаривать мне зубы Геннадий Михайлович. — Неплохо. Хотя в целом не дотягивает. Сила твоя в динамике. Но однопланово, понимаешь? Нету перспективы. И язык... Взять хотя бы вот этот абзац...

— Пшел вон!!!... — кричу с остервенением, и тому ничего другого не остается.

Я запираюсь в освободившемся пространстве, оскверненном зловонным духом чужой утробы. Любимая долго взывает к моему сердцу из-за двери, но не внемлет сердце мое. Сама привела — сама и выпроваживай. Я и без того вон сколько времени впустую потратил! А тут рукопись мою читают всякие!.. Все страницы перепутаны...

Сижу... Долго сижу... Последовательность листов восстанавливаю...

Присутствия любимой за дверью уже не ощущается. Меня тянет посмотреть — чем это они там занимаются, но я приказываю себе: сидеть! И сижу. Сумочку она, видите ли, забыла!.. Нет, вы только подумайте: сумочку она забыла!..

...Я держал рукопись на коленях и, выходя из туалета, видимо, прихватил ее с собой. На меня внезапно обрушилась тишина, царившая в квартире — было только слышно, как сопят дети...

На кухонном столе я нахожу неопорожненный граненый, вероятно, тот самый, которым совал в меня Костя... Пусть мне будет хуже, пусть любимая, вернувшись, найдет меня в пьяном беспамятстве, пусть она знает, как я за нее переживал. Я смотрю сквозь гранёный на блуждающую в чьих-то объятьях любимую и шепчу сам себе приговор:

— Праздник должен продолжаться!

Тут меня осеняет потребность фейерверка с осознанием возможности его осуществления. И я лезу в антресоль, что над входной дверью, за армейским трофеем — ракетницей, которую долго шарю меж всякого барахла, меж звенящих подразделений бутылок заначенного пойла (на халтурах клиенты предпочитают жидкой валютой расплачиваться, и далеко не всегда она реализуется внутрь; оттого и накопления). Натыкаюсь на другой армейский трофей — тротиловую двухсотграммовую шашку с тремя метрами детонирующего шнура — всё аккуратно завернуто в казенную наволочку... И, наконец, в коробке из-под обуви нахожу ракетницу. Ею, прямо с балкона, и освещаю небо — это чтобы ИМ светлее было по ночному городу гулять... Ну и потому что вообще...

— Праздник должен продолжаться!..

Больше ничего не помню.

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска

продолжение