вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XXVII

СКРИП-СКРИП

Ползу. Вытягиваю вперед руку, ощупываю кирпичи, цепляюсь подушечками пальцев за щербинку и подтягиваю на несколько сантиметров скованное со всех сторон тело. Мрак впереди. Неужели — тупик?! Но назад пути нет. Пятиться назад — невозможно. Не получается. Никак! Значит, вперед — ну! — хоть на сантиметр! Нет хода! Или есть?.. Кап-кап откуда-то доносится... Есть! Но тут каменная нора крутой поворот делает. Почему я не змея? Локоть заклинило. Жопа застряла. Со всех сторон — холодный неподатливый камень. Где же ты, сила запредельная, способная разорвать склеп этот каменный! Должна же быть такая сила у человека — валить горы с плеч в ситуациях экстремальных! Я собираю всю свою волю в кулак, концентрируюсь, готовлюсь к решающему рывку. На темечко песок сыпется... Нужно успеть. Сейчас я!.. Ну! Рывок!.. И... — да будет свет!

...Я сижу на полу перед балконной дверью.

Скрип-скрип, — доносится с улицы.

В тот самый момент, когда я сделал рывок — с подоконника упал цветочный горшок. Если бы я этого рывка не сделал, то он упал бы мне прямо на голову. Видимо, вчера кто-то опрокинул его на бок, а я не нашел для сна лучшего места, чем прямо у батареи под подоконником — на скрученном половике... Это было что-то около четырех утра — когда я замуровал себя в кухне и счел благоразумным пробыть в заточении некоторое время, в надежде, что гости разойдутся, а скоро меня сморил сон... Так оно и было.

Скрип-скрип... — это на качелях кто-то катается. Ужасный звук! А еще ходики: так-так... Стрелки показывают семь с минутой... Семь утра — надо полагать... Итак, я отрубился около четырёх, а ровно в семь цветочный горшок пришел в движение...

Неровные ряды кладки... Ё-П-Р-С-Т!.. Мало того, что кривизна рядов вопиющая, так ещё и общий градус завала стенки в сторону комнаты очевиден — это, видимо, благодаря Шурику-поэту так вышло. Осознавая опасность стенки для жизни собственных детей, удручаюсь объёмом куска работы, которую предстоит переделывать. Дверной проем заложен куда ровнее — нет, чтоб наоборот! Осмотр реалий я совершаю поворачиваясь всем корпусом — продуло шею...

Я соскребаю с пола пластилиновую лепешку и невероятными усилиями встаю. Проклятые сквозняки — они сковали всё тело. Из лепешки скатываю лысого ежика и пристраиваю его на хоботок водопроводного крана. Из сувенирного коробка извлекаю спичку и втыкаю в ежика — день первый прожит. Если вчера была суббота, то сегодня — воскресенье. К возвращению любимой у лысого ёжика будет семь спичечных иголок. Теперь я ощупываю подлежащую демонтажу стену — раствор уже схватился. Меня начинают одолевать утешительные мысли о том, что никуда она со своей кривизной не денется — стенка, и в этом даже есть своя пизанская экзотика. И вообще нужно быть смелее в обустройстве своих жилищ и всячески освобождать их от стандартов — тогда и жизнь обретёт новое звучание. И я уже сожалею, что не додумался изваять стену в виде анархической синусоиды — то-то было бы здорово!.

Едва утешившись, я тотчас берусь за эксперимент изготовления жидких обоев, для чего мне необходимо помолоть в кофемолке модный журнал. Поскольку в замурованном пространстве кухни журнал не обнаруживается, в качестве экспериментального материала беру набор кулинарных открыток. Через минуту кофемолка испускает струйку дыма и начинает пахнуть горелым электричеством... Последнее обстоятельство опускает меня на пол и повергает в отчаянную депрессию. Я снова ищу утешительные мысли. Теперь я думаю, что с обустройством квартиры предпринимать более ничего не буду, а с гостями и прочим развратом — завязываю напрочь. Отдам день-другой чтобы разгрести Авгиевы конюшни и вплотную сяду за роман. Никакого досуга, никаких халтур! В филармонию ходить, конечно, придется — из-за Германии, а так — и на неё бы болт забил. Но только туда и обратно! С репетиций — сразу домой. И — работать, работать! К возвращению любимой — во что бы то ни стало — поставить точку в романе. А потом займусь по-настоящему бизнесом! В Германию — товар, оттуда — тачку. Еще товар — еще тачку... В тачку — да на дачку. Раком на огороде стоять. Ну не сам, разумеется, раком стоять буду; найдем, кого раком поставить. Вот бы — Людмилу Михайловну!.. Она, нарисованная, уж больно хороша в этой позе... За деньги, конечно, всё — за деньги. Пусть — семьянином стану никудышным, но деньги в доме будут. Всё будет! Как у людей. Видик будет... Контрабас — в чулан. В филармонию — фраером ходить. Любимую одену с иголочки, позволю на права сдать и тачку ей крутую куплю — пусть ездит, пусть не завидует никому... Я уже вижу, как она везёт меня на “Мерсе” шестисотом... Но это «скрип-скрип» — бензопилой по спинному мозгу! И что там за дебил с утра пораньше на качелях катается — поднимаюсь, выглядываю в окно, но балкон не позволяет увидеть композитора беспокойных звуков...

Вид из окна... Нет, я не вижу лесные массивы, тянущиеся до самого горизонта, я не вижу пестрых крыш миниатюрных дач в куцей растительности делянок, я не вижу небо... Но я вижу коптящую в небо далёкую трубу ТЭЦ, ржавый фаллос покошенной водонапорной башни, помойку возле близстоящей с правой стороны девятиэтажной малосемейки, останки башенного крана у школьных руин, да замешанный грузовиками в грязь единственный тротуарчик, соединяющий малосемейку с цивилизацией. И я очень хочу в Германию — смотреть из окна отеля на какую-нибудь штрассе... И почему я так хочу в Германию?

Да кончится же когда-нибудь этот чудовищный концерт скрипичной музыки?!

Ежась от утренней прохлады, я выхожу на балкон и выглядываю за перила:

— Эй! — кричу. — Мальчик!..

— А-а! — мальчик, взмахнув руками, срывается с седелки и устремляясь в небо. приземляется кувырком в кустарник; и я узнаю в мальчике... Костю, — Синьку давай! — кричит Костя, задрав кверху голову, — Я тут замерз, как северный полюс.

— Чего?

— Синьку, говорю, давай! Ты заложился кирпичами, а я у тебя в духовке пузырь вчера заначил для опохмела. Или не заначил. Я не помню. Кажется, заначил. Вышел от тебя, тогда и вспомнил. А дверь, уходя, я захлопнул. Звонил-звонил — никто не открывает. Вот жду...

Это хорошо, — думаю про себя, — что никто не открывает. Вот бы ещё и без Костиного опохмела обойтись!.. Но сердце моё сострадает человеку, который бескрылым воробушком, пытающется ускакать от ледникового периода.

— В духовке, говоришь, заначил? Пойду гляну...

Точно — заначил. Не зря с духовкой танцевал. С минуту колеблюсь: звать Костю в дом? или на верёвке спустить? Но где её найдешь — эту верёвку? А если звать — опять, как всегда: праздник будет продолжаться... Но не скажешь ведь: «Нет пузыря,» если «есть!» Извлекаю светлое из мрачного и выхожу — теплый на холодное:

— Лови, — пугаю с пятого этажа.

Костя — руками машет, чуть жизни не лишаясь:

— Рехнулся! Шутник! А если из рук выскочит?

— А как? — говорю, — Я замурован.

— Сам сигай с отвисла, а пузырь сохрани!

— Откуда сигать?

— С отвисла, говорю, прыгай! С балкона, не понимаешь...

Вот, люблю Костю. Он — хороший. И любимая моя его любит. Он у нас близкий друг семьи. Священник наш, он всю Библию наизусть знает. И страсть свою к алкогольному злоупотреблению может цитатами ветхозаветными обосновать — не подкопаешься. Так что он пьет убежденно и дуреет — целенаправленно, по воле Божьей. И не мне его судить и наставлять на путь истинный...

— Ладно, — говорю, — Подымайся сюда. Подожди только, пока я открыть тебе доберусь, а то я тут в кирпичах весь...

И иду кидаться каратистскими ногами в твердь проема кухонной двери.

 

продолжение