вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XXX

ЕСЛИ ЖЕНЩИНА ХОЧЕТ

Ба-бах!!! Ба-бах!!!

Это Ленка дверьми хлопает. Нервничает.

— Ты, наверное, хочешь спросить: есть ли в этом доме мужчина? Верно? — говорю овладевший собой я, выходя из “мира прекрасного” и попыхивая благородным дымом дорогой сигареты (я говорю исполненным достоинства баритоном). — Так вот — нет. Кончились мужики. Поищи в другом месте.

— Сигарета! — простонала Ленка с глазами последнего дня Помпеи и протянула к моему лицу дрожащие руки наркоманки. — Сигарета...

Как же это было бесчеловечно и низко с моей стороны! Но, увёртываясь от Ленки, я рассуждал следующим образом: “Она хрен чего от меня получит и нужда мертвого либо живого наркотика рано или поздно заставит её покинуть мою обитель.”

— Затяжечку, — лепечет она жалобно, пробуя другие обертоны струн. Но я — утёс, клубящий туманы полного безразличия.

— Какая же ты сволочь, а не человек, — подытоживает Ленка своё предпринимательство. И тут же изобретает новый способ вымогательства:

— Послушай, давай я у тебя куплю. Одну сигарету. За любые деньги.

— До торгового центра двадцать минут ходьбы, — информирую я, тепля в себе надежду на вечную разлуку.

— Я умру через пять минут... Женщина у тебя просит! Одну сигарету! За любые деньги! — и глаза просящей наполняются слезами.

— Сто баксов, устроит?

Ба-бах!!! — скрылась в комнате.

Я отправляюсь на кухню и пытаюсь мобилизовать себя на штукатурные работы. Но меня едва хватает на пять минут отпущенного Ленкой для жизни срока — не слышно её жизнедеятельности. Не сотворила бы она там чего с собой, на почве психоза неудовлетворенного...

Подкрадываюсь и заглядываю в спальню — лежит на тахте, мирная. Меня почувствовала:

— Всё нормально, — говорит. — Я — пальчиками, вот они, — а между пальчиков у неё купюра зелёная.

И опять это — язычком.

— Вот и хорошо, — говорю я, — а теперь сваливай.

— Но сначала я выкурю сигарету. — в её голосе звучат металлические нотки, — За сто баксов! Я покупаю! — складывает из купюры подобие бумажного самолётика и отправляет небрежно в мою сторону. — Сигарету, мальчик!.. Господи! Ну почему все так любят надо мной издеваться!

Я возвращаю Ленке подобранный бумажный самолётик со вложенной в него сигаретой.

— Забери свои поганые. Кури и сваливай, — даю огня от зажигалки.

Дым колечками и комбинация из трех пальцев — мне в ответ. И пальцами задранной ноги пытается сплести аналогичную комбинацию. Стодолларовую бумажку зашвырнула щелбаном невесть куда. А во мне опять просыпается живчик, рождая в разуме досаду. Видит Бог — я не хочу этого, но намерение мое сбросить Ленку с пятого этажа — становится все более актуальным. Иначе — быть неизбежному.

Ленка всё ещё курит, и ресницы её блаженно опущены. Такое лицо — я абстрагируюсь от Ленки — конечно и кончается сразу же после употребления его в близость; но таким лицом, после косметической доводки, можно украсить манекен, с которым близость невозможна за отсутствием дырки. Вероятно, Ленка это знает и воплощает в жизнь девиз, созвучный бредовой идее моей любимой насчет “всех женщин (в Ленкином случае — мужчин) нашего города...” Но даже манекен — пустая безделушка — способен возбуждать... И это Ленка тоже сознаёт, оттого и трогает её курящиеся губы снисходительная улыбка, оттого и жалко мне её... Бедная-бедная, — сострадаю я судьбе всего блядского. И, едва я прощаю Ленке её природу, как та выбрасывает навстречу руку и, больно хватает меня за сокровенность, истерическим хохотом сопровождая дерзкую свою выходку. Я даже замахиваюсь ударить, но... воспитание не позволяет.

— Ленка! — я, закнехтованный, опускаюсь на тахту, — Что мне с тобой делать?

— У-по-тре-блять!

— Уйди, прошу тебя. Ну не вытаскивать же мне тебя голую за волосы на лестничную площадку!..

А она — о своём:

— Иди сюда, — и опять язычок.

— Лен-ка!!! — все свои голосовые возможности я вкладываю в этот отчаянный крик, а они у меня немалые. Стены звенят, окна резонируют. Но та лишь придвигает ко мне свой тазобедренный сустав и перекидывает через меня, бездыханного, ногу. Указуя перстом куда надо, шепчет страстно:

— Иди сюда...

Спасительный звонок в дверь раздается именно в этот момент. Я дергаюсь бежать открывать, но лианы ног не пускают. Я опять дергаюсь — опять не пускают...

— Трахаетесь? — в дверях спальни — довольный Гоша, — А чего дверь не заперта? Так вас и застукать могут. Слушайте, я тут часы свои где-то оставил...

— Сволочь ты, Гоша, — стонет Ленка и всем своим органом тянется к Гоше, позволив мне выскользнуть из плена ног. — Ты всё испортил... Отрабатывай теперь давай. Пока не отработаешь, часы свои не получишь.

— Не здесь! — встаю я пограничным столбом промеж них.

— Мне, вообще-то... некогда... — пятится Гоша, наблюдая на Ленкином пальце то, за чем возвращался.

— Гоша! — суечусь я. — Я отдам тебе все часы, которые есть в моём доме! Спасай, старик. Уведи её отсюда.

— Только не в ванну, — ставит ультиматум Ленка и поводит рукой выше головы, — она у меня уже вот где.

— Зачем ванна... — я лихорадочно соображаю: куда бы их организовать, — Зачем ванна?.. — говорю и варианты в голове изобретаю, закуривая между тем, — Кури, — протягиваю Гоше разверстую пачку и тотчас нахожу глазами на ней адрес, выведенный рукой Валентина. Вот она, соломинка! И я с честными глазами гружу баржу дезой: — Есть квартирка! Тут недалеко... — я моляще взираю на Гошу. И Гоша, кажется, понимает:

— Квартирка меблированная?.. Не обманываешь?

— Да чтоб я сквозь землю провалился! — клянусь, но не проваливаюсь.

— Никуда я не пойду, — уверяет себя Ленка.

— Ладно, — вздыхает Гоша и хлопает Ленку по заднице. — Собирайся. — И в мою сторону: — Адрес и ключи.

Счастливый, сую Гоше халявную пачку сигарет, указуя на адрес, на ней начертанный; и ключ сую абы-какой, отлущив его от звенящей связки, случайно обнаруженной на шкафу. Ключ — от сарая, что ли... — в котором покоится давно уже недееспособный мой мотоцикл...

— Вернёшь как-нибудь... Счастья вам, соколики! — напутствую обреченных на бесприютность улиц.

Я ничего больше не могу делать в этот день — лишь воскрешаю поверженного моего лысого ёжика и втыкаю в него вторую спичку... Ближе к ночи окончательно смиряюсь с таким положением дел: нет, не стану я совершать подвиги Геракла, не по зубам это мне; глаза бы мои не смотрели на Авгиевы мои конюшни... А за роман надо браться немедленно, нечего время попусту терять... Впереди — ночь, она должна быть плодотворной.

Я иду прогуляться — настроиться на писательский лад.

продолжение