вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XXXV

ГРОХОТ ВО ВСЕЛЕННОЙ

Сколько снов безмятежных я тревожил в ту ночь! Мне открывали двери незнакомые дяди и тети, но лишь в считанных из тёть я узнавал увлечения беспутной молодости. Увы, в настоящей жизни состарившихся моих подруг не было никакого места мне, бритоголовому. Отчаявшись, я залез через окно в женское общежитие, с соответствующей репутацией, но напоролся на истеричку, поднявшую такой шум, что чудом спасся. На улицах я приставал к припозднившимся прохожим, если таковыми были особы женского пола. Я спрашивал у них: могу ли я им быть чем-нибудь полезным? Они же видели во мне не иначе как маньяка-убийцу и спасались от меня если не паническим бегством, то криком о помощи и грубыми матерными высказываниями. Клянусь, я никому не собирался причинить зла. Я готов был платить за интимные услуги — из заварочного чайничка и наличной водкой, слитой из недоупотреблённых емкостей.

Я просто не знал мест дислокации женщин лёгкого поведения, а те немногие ночные заведения, что попадались мне на пути, пугали меня бандитским содержанием. С тем и возвращался я часа в три ночи домой...

На ловца и зверь бежит... Когда осталось за угол свернуть, прямо у телефона-автомата я увидел её — картинку из сказки: совсем юная, снежным вихрем окутанная, она дрожит от холода с телефонной трубкой в руке... снег у неё на волосах в свете фонаря... И пёс при ней грозный, коню подобный — целый дог.

Иду как бы себе мимо, а с псом поравнявшись, опускаюсь вдруг на колени и облизываю нос дога языком.

— Привет, собака, Тебя как зовут? — говорю. Тот и не думает на меня сердиться.

— ...Не придешь? Да? Не придешь? — грозит хозяйка пса телефонному своему собеседнику.

— Не придет, потому что — сволочь, — уверяю я пса. — И это очень скверно. Ты со мной согласен, собака?

— ...Можешь не приходить, — она плачет, — Можешь никогда больше не приходить...

Она еще долго просит своего собеседника не приходить, а я, будто терпеливо жду своей очереди позвонить. Тем временем с догом общаюсь, на коленях стоя: “Бросил он её, да? Ах, какой он редиска!.. Да он подлец! Негодяй...” Но вот хозяйка пса вешает трубку, ах, какая она несчастная!

— Собака, — говорю я, — ты, пока я звонить буду, успокой свою хозяйку, скажи ей, чтоб не плакала. Слезами ведь не поможешь. И ещё скажи, что если она обождёт меня одну секундочку, то я, вероятно, мог бы чем-нибудь её утешить. И согреть, ведь ей, наверно, очень холодно... В общем, — любой каприз!.. Так я звоню, ведь я, как бы, позвонить сюда пришел, — и я занимаю место у автомата; кручу диск да на рычаг нажимаю незаметно. Говорю, обращаясь к гудкам:

— Ждешь?.. Не ждешь? Ну и не жди!.. — и опускаю руки, глубоко несчастный. Теперь и хозяйка пса слышит гудки, к которым я обращался. И она меня понимает. А я снимаю с себя куртку и молча набрасываю ей на плечи...

— ...Изысканных напитков нет. Но согреться вам, Жанночка, просто необходимо. Чтоб не заболеть. Это коктейль водочный, приготовленный по особому рецепту из семи сортов водки. Рекомендую: бодрит и оттягивает, — я наполняю две пиалки пьянящей жидкостью и сам себе диву даюсь: гладко всё, как по сценарию! “Судьба!” — думаю про себя. Моя криминальная внешность Жанну никоим образом не удручает и даже наоборот. Это сугубо потому, что её разбитая любовь — мент. Ей было бы ещё легче, если б выяснилось, что я полноценный бандит-киллер-мокрушник — тем лучше альтернатива! Увы, тут я её разочаровываю. Тёмный элемент ей не страшен — телохранитель при ней. Пса зовут Бармалеем.. Но она же не виновата, что у неё был — мент! Любовь зла...

— Я понимаю, — соглашаюсь с Жанной, — Когда он голый, то какая разница...

Еще наливаю.

— У тебя окна на обе стороны дома? — интересуется Жанна и, получив утвердительный ответ, радуется. Оказывается, из окна спальни я могу видеть окна её квартиры; она живет на четвёртом.

— За это стоит выпить. Будем выставлять цветочные горшки на подоконник, когда станет скучно. Бармалей будет? Ах, он у Вас непьющий...

Жанна — знойная брюнетка с восточными чертами лица и спортивным телосложением. Исповедует религию какого-то японского единоборства, что мне не близко, но я ухитряюсь наугад блеснуть знанием его сути. И тут же расписываюсь в своих симпатиях к Жанне, высказывая мысль, что у меня к ней любовь с первого взгляда. Жанна смотрит на Бармалея. Говорит, что у неё критерий суждения о людях — поведение пса. По этому критерию — я замечательный человек. И вообще — всё очень хорошо. Хорошо, что она пошла звонить, хорошо, что я ей встретился, и что встретился именно в эту ночь — ночь первого снега... Еще хорошо, что я холост, разведен, то есть. Да что говорить, судьба — она и есть судьба. Хорошо, что мы сидим за столом на такой замечательной кухне с такой кривой первозданной стеной... Вот только чемоданчик какой-то Жанне в ногах мешает...

— О, Жанночка! Это не простой чемоданчик! — суечусь я уже под столом, изучая лайкровые ноги своей гостьи.

— Что же это, если не секрет?

— Это надо видеть в действии! Теперь уже слишком поздно. Точнее — рано. Но скоро утро... Ну, то есть, шуму много будет, понимаешь? Я обязательно покажу, но сейчас нельзя...

— Хочу много шуму сейчас.

— Это невозможно, что ты!

— А кто говорил: любой каприз?

— Боже! Весь дом на уши будет поднят! Это перфоратор. Не приходилось слышать про такое чудо? Любой бетон — как масло сверлит! Но он не только сверлит, он сверлит и долбит одновременно, как отбойный молоток... Вообще-то в этом нет ничего особо интересного... Ну ладно. Одну маленькую дырочку. Никто и не опомнится.. Смотри...

Я приставляю бур к стенке, готовлюсь нажать гашетку, но передумываю.

— Нет. Не сейчас. Утром.

— Сейчас, или никогда! — капризничает гостья.

И я сверлю-таки. Но не бетон сверлю, а свою кирпичную стенку, которую всё равно штукатурить, и полагая, что при сверлении кирпича, шуму будет хоть чуточку меньше.

— Тоже мне — шум! — разочаровывается Жанна и трогает перфоратор, — Можно попробую?

Я, протестуя всем своим разумом и недоумевая по поводу её интереса к сверлению в стенах дыр, выпускаю инструмент из рук. И только тогда понимаю, что дело не в дырах, а в затянувшейся увертюре. И охотно принимаю Жаннино заигрывание, по сути — провокацию меня на более активные действия.

— Неправильно держишь, — пристраиваюсь к ней показать позицию, тем самым преодолевая трудный интервал сближения. Теперь, наверно, можно и поцеловать... Но Жанна забавно прикусывает нижнюю губку и нажимает гашетку... Мы буравим еще одну дырочку... Мои руки у ней на груди... Потом ещё одну...

Она уже отпускает гашетку и блаженно жмурит глаза, а я уже покусываю мочку ее уха, принимая от неё перфоратор...

Вот тут всё и происходит...

Катастрофический крен в сторону комнаты в единый миг усугубился. Небольшого вибросотрясения оказалось достаточно, чтобы стена целиком отделилась по всему своему периметру, да так плашмя и поехала, поехала от нас вглубь комнаты, рассыпаясь на составные кирпичи, поднимая вихрастые клубы пыли. Грохота я совсем не слышу, только все вокруг содрогается, и ходуном ходит — сущий эпицентр землетрясения! Я съеживаюсь, готовый к дальнейшему обвалу перекрытий и стен, Жанну под себя запихиваю, чтоб ей по голове бетонной плитой не перепало, а та Бармалея на помощь зовет, будто он чем помочь может... Но стены стоят и перекрытия не осыпаются. Только у меня крыша окончательно едет.

— Мадмуазель, — раскланиваюсь я перед Жанной, обращая сию потрясшую мироздание катастрофу в фарс, — Мои покои! Прошу Вас, пройдёмте...

Заложив правую руку за спину, вытянутой вперед левой веду даму по кирпичным развалам к так называемому дивану, занятому несколькими долетевшими сюда кирпичами.

Она — моя! Ценой стены, но — моя! Жанночка... красивое у тебя имя... Что-то я никак не пойму, как лифчик-то твой расстегивается... Странно, что соседи не сбежались... Ну ладно, помоги сама расстегнуть замки твои японские... Откуда, Жанночка! Откуда опыту взяться! Столько лет утрату жены переживал... А на таком первобытном ландшафте — вообще никогда... Какой презерватив?.. А без презерватива нельзя?.. Да не держу я никаких презервативов! Да я стерильный!.. Ты?.. Это в каком смысле ты не стерильная?... Не шути так больше... Бармалей, уйди отсюда, не подсматривай... Слушай, прогони его. Не могу при свидетелях. Кыш, собака!

— Бармалей, место! — повелевает Жанна, но тот и ухом не ведет, смотрит.

— Откуда ему знать, где его место, — соображаю я и говорю Бармалею: — Иди, скотина! В прихожей половичок — как раз для тебя. А мы пока тут... Ну ты чё, не понял? Ведь привяжу сейчас!

Не понимает!.. Я вынужден отрываться от Жанны, цеплять на ошейник Бармалея поводок и привязывать его этим поводком к рояльной станине:

— Вот тут и отдыхай.

А Жанна уже не моя! Взирает разумным хладом в пространство из отчужденного неглиже и уже не хочет секса никакого — опомнилась, видимо, милиционера своего вспомнила и об нём печалится. “Отстань, — говорит, — а то Бармалея позову!”

— Ну позови, позови, — провоцирую я, одолевая непринципиальное её сопротивление.

— Бармалей! — дурачится Жанна, — Ко мне!

И... новый грохот, жутче прежнего, обрушивается финалом-апофеозом... Даже не грохот, а аккорд, достойный Конца Света. Природа столь драматичной коды до меня доходит не сразу — но лишь когда клубы пыли просветлели...

Чугунная рояльная станина! Кто бы мог подумать! Та самая чугунявая дура, которую “танком не отдерешь”! Которая служила вешалкой, прикрученная здоровенными шурупищами к стене — она наполовину лежит в кухне, повалив перед собой еще одну кухонную стену... Чудом уцелевший Бармалей с дистанции поводка умными глазами осмысливает апокалипсис... В послесловие грохота звучит его неврастенический скулёж...

— Не судьба!.. — вздыхаю я, поворачиваясь к Жанне, снова загрустившей о милиционере. — Видишь, стены как рухают. Стало быть, не судьба...

И звонок в дверь подтверждает это.

 

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска

продолжение