вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XXXVI

УТЕРЯННЫЙ БУР

Я понял, в чём тут собака зарыта. Собака зарыта в следующем: дух любимой живет в моём доме. Он-то и блюдет меня со всех сторон, не позволяя вольностей чрезмерных. Я его должен обмануть. Посему, разврата мне следует искать на стороне, вне пределов владений духа домового.

Рано утром, кое-как отодвинув от двери рояльную станину с тем, чтобы выпустить от себя утешившуюся исключительно погромом Жанну, я объяснял робким моим соседям (глухонемому — с четвертого, интеллигенту — с шестого, работнице гостиничного сервиса — с девятого, и — алкашу, который живет за стенкой) свои контраргументы; так, например, сосед сверху буквально накануне отъезда любимой нас залил; у глухонемого на прошлой неделе было несколько всенощных пьянок с дискотекой, а алкаш мне должен уж не помню сколько флянцев... Валентина же, работница гостинничного сервиса, никаких объяснений от меня не требовала, а спустилась с девятого исключительно с целью одарить меня улыбкой. Удивительная женщина.

Мы уже почти выяснили наши соседские отношения, когда двери лифтовой кабинки расползлись, и очам моим явилась неумолимо похорошевшая Ксюха с гитарными обломками в руках — надёжная утешительница моих смятений юности, которая сама некогда предлагала мне себя в жены и которую я не видел без малого лет десять... Она узнала от собственного супруга, что не далее как нынче ночью, в её отсутствие, я её разыскивал... Она доложила мне об этом своим томным низким голосом прямо на лестничной площадке, а так же о том, что у неё тоже сводит челюсти — как она хочет мужчину. Мы проследовали в дверную щель и далее, подержавшись за её французскую талию, я узнал о том, что её супруг на нервной почве расколошматил гитару, и у неё теперь вся надежда на меня — она готова щедро расплатиться со мной своей тонкой натурой и уже принесла аванс. Я взял поцелуями — мягкими, обволакивающими, не позволив себе большего из боязни обвала стен. Ксюха стонала, обвивала меня французскими ногами и терзала рукой моего и без того боеготовного воина, давно уже свихнувшегося в ожидании военных действий. Демонстрируя волю к мирному разрешению инцидента, я выпроводил обломанную Ксюху в дверную щель и тотчас поимел её виртуально в комплекте с колготочной упаковкой и набором порнографических карт. После чего и уснул на несколько безмятежных часов...

По пути в филармонию, мучаясь угрызениями совести за стяжательство мужских гормонов в ущерб и без того обделенных нашим государством бедных женских организмов, а также осознанием возможности общения с той же Ксюхой вне пределов моего дома, я звонил ей из телефона-автомата. Абонент не отвечал. Тогда я сделал крюк в своём пути во имя искупления аналогичной вины перед кандидатурой Людмилы Михайловны...

— Вы меня не узнаете? — а меня трудно узнать —бритоголового, с гримом на лице, без которого всё ещё заметна ресторанная синева под глазом.

— Не-ет...

— А Вы представьте: волосы, борода.

— Не-ет...

— Я у Вас дырки сверлил, помните? Так это... бур у Вас, кажется, оставил...

— От перформатора, что ли?

— От перфоратора.

— Помню, как же. Но я не находила никакого бура.

— Это потому что Вы не искали. Позвольте мне самому взглянуть?

Людмила Михайловна — часовым в дверях. Она и не могла найти никакого бура, это я повод придумал, чтобы зайти.

— Нечего смотреть. Я давно бы нашла.

— Стало быть, не находили. Ну так это очень хорошо.

— Чего хорошего?

— Я боялся, что нашли уже, — и я подмигиваю игриво.

— Вы хотите сказать, что в Ваших словах есть тайный смысл? — Людмила Михайловна сразу переменилась в лице, — Тогда, представьте: нашла! Хотите посмотреть?

Она, намагнитив мой взгляд тюльпаном тазобедренного сустава, ведет меня через прихожую и мы заглядываем в спальню: стоит на табуретке мужик со штапелем в руках и замазывает раствором мои дырки.

— Сейчас, хозяюшка, сейчас! — бодро восклицает тот, завидев нас, — Эт дело мы быстро, поскольку профессионализм у нас имеется. Раз-два — и готово!

— Он — копия Вы, — говорит Людмила Михайловна, не скрывая своего веселья. — С той лишь разницей, что на сей раз я сама объявление в газету давала насчет “заделать дырочку”. Заделывает.

— Так это... одну, разве, надо было дырку заделывать? — подслушав нас, опускает руки мужик.

— Нет-нет! Все три заделывайте, — успокаивает работника Людмила Михайловна, и я, радуясь за её грудь, ощущаю себя полным её сообщником:

— Ты только качественно заделывай, — говорю мужику, — чтоб претензий от хозяйки потом никаких не было.

Теперь мы с Людмилой Михайловной понимаем друг друга без слов. Лишь самый их мизер — оговорить формальности.

— Так я вечерком зайду? — говорю конфиденциально, и оправдываюсь виновато: — сейчас мне в филармонию; репетиция в два, а вечером я свободен...

Людмила Михайловна морщится, оценивая меня критическим взглядом (видимо, с бородой я ей больше нравился). И кивает согласно головой.

Прежде чем исчезнуть, я, окрыленный грядущим своим счастьем, даю мужику последние наставления:

— Как только с дырками этими покончишь, спроси: не надо ли где еще замазать. Потом поболтай немного об искусстве замазывания дыр. А в расчет проси чашечку кофе, ну ты меня понял. Контрабас-балалайка в чулане.

— Нет её там. — замечает Людмила Михайловна.

— Балалайки?

— Ага. Муж приходил. Забрал.

И я кричу мужику уже из кабинки лифта:

— Ну тогда придумай что-нибудь. Стихи почитай. Что ли.

 

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска

 

продолжение