вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XL

ВЫНОС ТЕЛА

Мы с медью и прочими литаврами высыпаемся из филармонического “УАЗика”. На крыльце облисполкома — милицейский кордон и специальные люди в штатском, множество озабоченных солидных дядек. В одном из таких дядек узнаю начальника культуры Николая Ильича, ресторанного кавалера моей любимой. Он, в свою очередь, обращает внимание на нас, но как-то озадачивается:

— Это вы, что ли, и есть филармонический оркестр?! В своем ли она уме! Что она подсунула! Похоронную бригаду какую-то...

Я стою бочком. Левая сторона лица, хоть и загримирована тщательнейшим образом, а явно у меня нездорова. Если б только синева легла на синеву! Так ведь и опухло!

— Что ж мне с вами делать-то! — мучается Николай Ильич. Для него вопрос этот не праздный. Пусть не жизни и смерти вопрос, но карьеры стоить может. Завидев подъехавшую на лимузине мамочку, идет с ней ругаться. Его, видите ли, костюмы наши не устраивают! Но нет у нас ничего лучше! Нет! Мне-то за свой костюм не стыдно — тёщу за то боготворю. А половина из нас вообще своих костюмов не имеет — одалживает на особо торжественные случаи, вот как Семеныч, например... Ну а чем это у него не костюм!

— Значит так, — приняв волевое решение, подходит к нам Николай Ильич, — Мы вас спрячем за ширмочкой.

И он смотрит на меня. А что — я. Я — ничего. Я никого не убивал... Мысленно я настаиваю на такой версии: это — муж Людмилы Михайловны убил. Он её с любовником застукал и самосуд учинил... Да вы у неё, у Людмилы Михайловны спросите — она скажет — она меня вчера там не ви-де-ла!..

Милицейский кордон нас ощупывает. Оружия ни у кого не находит — опять же по моей вине. Едва пройдя кордон, толкаю локтем Семеныча и оглашаю гулкий облисполкомовский холл:

— Слышь, Семеныч. Я это... забыл совсем. У меня ведь шашка тротиловая есть двухсотграммовая. И шнур детонирующий есть.

— Ну так что, — говорит Семеныч.

— Как что! Мы бы президента могли — того... На тот свет отправить... Разумеется, были бы ещё жертвы...

— Да что вы все на бедного президента! — возмущается Семеныч, — Чем он вам не угодил? Ты хоть раз слушал его выступление по телевидению или радио? Умнейший ведь человек! Умные вещи говорит!..

Я не спорю с Семенычем, потому как действительно ни разу не слушал речей президента. Но идею насчет тротила все же нахожу забавной:

— Ну так хотя бы — тромбону в кофр подложить...

— Эт дурак! — говорит мне Семеныч в сердцах, — А рвануло б?

Я поясняю:

— Она ведь, шашка тротиловая, сама по себе не рванет. Для этой цели, чтобы она рванула, детонатор нужен, или, к примеру, шнур детонирующий можно использовать. Шнур — это да. Шнур этот даже от сильного сотрясения может рвануть, потому и называется “детонирующий”. Такой в подрывных работах используют для одновременного взрыва сразу нескольких зарядов, скажем, когда мост подорвать надо — тротил под опоры закладывают, а шнуром — соединяют промежду собой. И все опоры — ба-бах — одновременно. У меня его — целых три метра! Когда я в армии служил, мы одним таким шнуром, без всяких шашек, березы валили — три витка вокруг ствола — и ровненький срез получается! А если еще и шашку на конец этого шнура насадить — тут уж и от березы ничего не останется...

Мы уже в банкетном зале. И опять начальник культуры на меня смотрит... Будто слышал крамолу мою словесную — так это ж я так, разговора ради, отвлечь дабы себя от мыслей об инциденте вчерашнем и не более того. Или плохо я грим на лицо положил?..

— Размещайтесь здесь, — Николай Ильич отодвигает ширму и демонстрирует нам узкое пространство, заваленное скульптурно-трибунным барахлом. — И слушайте сюда внимательно... Никаких лишних звуков. Отыграли и — цыц. Это вам не шарашкина контора. Тут телевидение, пресса — сами понимаете. Когда надо будет играть — я вам лично подам знак, — и он демонстрирует, как в разрезе ширмы мелькнет его рука. — Ни до того, ни после — ни единого звука. Сидеть здесь до самого конца мероприятия, сколько бы оно ни длилось. Всё ли понятно? Смотрите, не посрамите город, — и Николай Ильич подбадривающе подмигивает — как бы нам всем, но смотрит на меня, улыбается...

В моем сознании прокручиваются кадры кинохроники: удар ногой в грудь мужику, его полет и падение, глухой удар...

— Как супруга? — спрашивает у кого-то Николай Ильич.

Скашиваю в его сторону глаза — у меня спрашивает.

— Супруга? — спохватываюсь я, — А, супруга... Супруга ничего...

— Так это в ресторане тогда тебе так перепало?

И теперь я могу уже не скрывать левую половину многострадального моего лица.

— В ресторане.

— Видишь, как оно... Ну ладно. Привет супруге передавай. Готовьтесь, ребятки, не подведите.

Едва ширмочка за Николаем Ильичем смыкается, как все тотчас начинают делиться своими эмоциями по поводу господнего стола, мимо которого нас вели в укрытие. У меня на этот счет эмоций никаких, поскольку я нёс морду лица клином в бок и ничего видеть не мог. А вот тромбону не только что сказать нашлось, но и показать — он извлекает из-за себя бутылку “Белого аиста”, которую зацепил со стола.

— Дело, ребятушки, ответственное, — говорит Семеныч, принимая от тромбона пузырь. — Тут — не деньги, тут престиж, понимать надо. Хоть и за ширмочкой, а люди будут знать что и как, слухами земля полнится, — пробка, сорванная зубами с горлышка, мешает Семенычу говорить, а выплюнуть её он только сейчас догадывается. — В общем, я хочу сказать... За наш успех! Ну и... за президента нашего, чтоб ему там... — Семеныч запрокидывает голову, тянет с горла и передает следующему.

Я пригубливаю без слов. Для музыканта, тем паче, ежели выступление ответственное, содержание алкоголя в крови не только допустимо, но и обязательно! Музыка глаже льётся, душевнее получается...

А жизнь, меж тем, проистекает реальная. У нас — своя, за ширмой — своя. Неоднократно уже по ту сторону возникала паника, приносимая передаваемым из уст в уста словом “идёт!” Но идет только время. И мы уже шутки промеж собой шутим, что разыграли нас таким образом; что специально ради нас всё так подстроили и что на самом деле никакой президент не приехал... А тут вдруг рука в ширмочку врывается и машет, машет! А снаружи как раз всё притихло, угомонилось... И тогда Семеныч говорит ответственно:

— Поехали, ребятушки. Цоб-цобе...

Я отсчитываю про себя “раз, два, три, и...”

...И задудел как все: “Пум, пум-пум-пум. Пум, пум-пум. Пум-пум. Пум-пум...” Понятно, ЧТО задудел. Шопена задудел. Классику погребальных церемоний... А ведь дудеть-то надо было гимн республики нашей самостийной!!!

...Дудим это мы, значит, скорбь неописуемую, душу в неё вкладываем, как никогда не вкладывали, а сами уж переглядываемся промеж собой, чувствуем: что-то не то. А тут за ширмочку сам президент заглядывает, за плечами его — вся свита президентская и камеры телевизионные. А нам ведь город не посрамить надо! Так у нас, от ответственности, щеки — что шары надувные! Аж светятся! Но и на президента на живого посмотреть охота, стало быть, у нас не только щеки понадувались, но и глаза из орбит повылезали, потому как президент против света стоит, видать плохо. Но тут лицо ответственное — из облисполкомовских — подсуетилось и ширмочку в сторону отодвинуло, и тогда уже хорошо стало видать, да и президенту лучше было нас рассмотреть... Президент — он такой... Ничего особенного... Обыкновенный мужик с тремя волосинами на лбу. Мы немного ему подудели, а потом и кончили нестройно. Я последним кончил на басе своем духовом...

...Облисполком мы покидаем пришибленные. Я чувствую себя полным козлом отпущения и, фактически, таковым являюсь. Мамочку увозит филармонический “УАЗик” — обыкновенно она брезгует садиться в эту машину. Она мне ничего не сказала, а я едва сдержался, чтобы не упасть к ней в ноги... Она уехала, а я оглядываюсь, нахожу глазами Семеныча, понуро плетущегося со своей валторной на подъем — далеко уже... Нагоняю его — тот лишь отмахивается от меня. И мы квартала два идём молча. Потом я останавливаюсь с опущенными руками и провожаю Семеныча взглядом полным реквиема. И тут мне в голову приходит идея, способная, как я полагаю, продемонстрировать ему всю глубину моего покаяния; я пишу на клочке бумаги свой адрес и, подумав, — дату; вновь догоняю Семеныча.

— Вот, Семеныч, — говорю ему в спину. — Ещё одна халтурка наклевывается, — и сую бумажку в оттопыренный карман его пиджака.

— Тоже — на миллион? — огрызается Семеныч, не оборачиваясь; он мне больше не товарищ.

— Нет, — говорю, — Бедный жмурик. Родственники просят слезно. Вдвоём с Пашей отработайте. Я, к сожалению, не смогу...

 

продолжение