вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XLV

ПОЛИВКА КАКТУСА

— Эй! А шлем? Ты свой шлем будешь забирать? — кричит Инна мне вослед.

Я машу рукой, не оборачиваясь.

— А где мотоцикл твой? — спохватывается.

Теперь оборачиваюсь и, шагая задом, складываю ладони рупором и кричу:

— Мой мотоцикл угнали!

— Как? — шепотом спрашивает Инна.

— Так. — шепотом отвечаю я.

...Теперь мы шагаем рука об руку в метящейся декорации вечерних огней. Мимо нас летят фары, над нами снуют строчки рекламы, ну и фонари, витрины, окна... Я уже ничего не хочу от Инны, мне бы к встрече с любимой себя хоть немного подготовить, хотя бы побриться да переодеться. У меня еще есть немного времени — попасть домой и оттуда — на вокзал.

— Надо бы в милицию заявить, — всё ещё переживает Инна по поводу мотоцикла.

Я машу рукой, мол, забудь.

— Рано или поздно это должно было случиться. А в милицию заявлять... Это не первый мотоцикл, который у меня угнали...

— Но что-то же делать надо!

— Я бы поесть не отказался да и выпить чего-нибудь. Ты «Кагора» с собой случайно не прихватила? Жаль. А вообще, мне домой надо.

— А как же мотоцикл? Тебе не жалко?!

— На всё воля Божья. Бог знает что творит. Мой мотоцикл теперь в руках того, кому он нужнее.

— О каком Боге ты говоришь? Ты же безбожник лютый!..

— Нет, Инна, нет! Из всех верующих я, может быть, самый верующий, как ты этого не видишь?!..

Мы идем и продолжаем разговор о Боге. То есть, я говорю, как я это дело понимаю... А понимаю я это дело так: Бог — это и не Бог вовсе, а такой коллектив, братство, вернее сказать, общность душ, воплотившихся во плоть на том — высшем уровне. Мой Бог вовсе не равен Богу ближнего моего, ибо мой Бог — это всего-навсего общность душ моих родных, близких и тех, кто меня знал, ушедших в мир иной прежде меня — вот они-то и курируют меня на земле — каждый в меру своих интересов и способностей. Я совершенно чётко знаю, что есть в настоящий момент мой Бог. Мой Бог — это: мой убитый подонками в отрочестве младший братишка, моя мама и мой друг... Причем, друг — он в моём Боге больше всего места занимает — он был немного «не от мира сего», но понимал меня, как никто... Вот три кита составляющих моего Бога, а сколько еще бабушек и дедушек, дядь и теть, учителей всяких, просто знакомых, завистников, недругов и даже тех, кому мне довелось только дудеть на похоронах — т.е. инфузорий, медуз, акул, дельфинов и прочей плотвы вмещает в себя мой Бог! Люди вокруг мрут как мухи, впрочем, далеко не всякая душа присовокупляется к Моему Богу — лишь та, которая коснулась меня в земном бытии. И тут надо понимать, что ТАМ Боги живут своей жизнью, что самые серьезные наши жизненные катаклизмы для них — только сиюсекундное переживание, вроде тошноты при беременности. У них свои катаклизмы, своя жизнь. Они могут вздорить промеж собой за «своих земных», могут и отвлекаться на дела куда более важные, в конце концов, мы у них не едины, да и внутри себя Бог не един, он может сам с собой повздорить, как могли бы, к примеру, не найти общего языка на земле моя Мать с моим Другом. Каждый из них тянет одеяло на себя: Мать думает о моем благе в своем представлении, Друг — в своем. А мне из-за этого тут, на земле — хоть разорвись. Мама говорит, что по ночам надо спать и хорошо высыпаться, а Друг заставляет стихи по ночам писать, рифмы диктует... Вот что такое Мой Бог. Он не постоянен и непредсказуем, совершенно неизвестно, что он будет являть собой завтра. Всё зависит от «свежих струй», которые он примет в себя отсель. И такие вот странные дела получаются: чем больше земной человек теряет влюбленных в себя ближних, тем могущественней его Бог и тем лучше этот Бог сечёт, что его человечку потребно насущного. А не за горами то время, когда и сам я вольюсь в коллективы, представляющие Богов — моего сына, моей дочери, моей любимой, ежели опережу её, моих друзей — для каждого в разной мере. И для тебя, Инна, если переживешь меня, я буду частью твоего Бога, ибо ты в моем сердце имеешь место. Я тебе тогда всё припомню, сучка ты эдакая!.. Так что Бог в моём понимании — существо конкретное, сложное и неоднозначное. А Библия или там... Коран — это замечательные литературные произведения древности. Это хорошие книжки — так их и надо воспринимать, не делая из них культа. Да мало ли хороших книг! Вон, про «Карлсона» почитать! Мне «Альтист Данилов» нравится, к примеру. Нет, вот, Библия! А почему, собственно, Библия? А потому что религию на Карлсоне не построишь. Религия — это клуб недалёких фанатов замечательных литературных произведений древности. Литературные произведения создавались пытливыми умами своего времени, пытающимися осмыслить мироздание. А клубы фанатов создаются хитрожопыми жрецами, с целью безбедного паразитирования за счет этих самых несчастных фанатов, готовых расшибить в коленопреклонении лбы, но отдать в статью «приход» церковной книги последний свой грош...

Я всё ещё продолжаю эмоционально говорить и вдруг замечаю, что Инны рядом со мной нет. Оборачиваюсь — она отстала шагов на десять. Возвращаюсь:

— Ты чего?

— Ты разумом пытаешься, — говорит, — а к Богу нужно сердцем придти. Вся твоя философия — от лукавого. Или ты хочешь сказать, что Иисуса Христа не было?

Я открываю рот, чтобы сказать, что я ничего не хочу сказать, но Инна приставляет мне палец к губам:

— Тс-с!

И я молчу, не понимая, чего хочет она. Наконец, она поясняет:

— Не говори ничего, довольно уже, — смотрит на меня страдальчески, не выдерживает: — Ну что?! Так и будем стоять?! Делай, ну делай же что-нибудь, раз уж совратил честную девушку с пути истинного. Доводи начатое дело до конца.

— Прямо здесь? — спрашиваю, весьма удивленный таким поворотом, настроенный теперь более на разговорный лад. И вдруг спохватываюсь: — А сколько времени?

— Времени — девятый только.

Я присвистываю и поясняю:

— Мне через три часа жену встречать с поезда. Так что со временем у нас небогато.

— Ты не можешь меня бросить сейчас.

— Может, тогда к тебе?

— У меня — евреи.

Не вести же её в сарай, — мучаюсь, отнюдь уже ничего не желая. К себе домой я, конечно, её не поведу, там дух любимой бдит, а стен мало осталось, причём — одни капитальные, не приведи Господь!.. Да и времени — в обрез. Мне бы теперь с Инкой и расстаться, но как? Сам-то переболел желанием, а её только раскочегарил. Женская природа дольше эти дела переваривает, а мужчине должно быть джентльменом в подобной ситуации — её же школа.

Мы стоим в сумерках на безлюдной улочке, подле угла мрачной пятиэтажки. Моё внимание приковывает к себе номерная табличка дома с названием улицы. В памяти тотчас всплывает еще одна цифра, вроде как номер квартиры... Но чьей?.. Точно! Именно этот адрес вбивал мне в подкорку Валентин — собрат по перу, приглашая как-нибудь наведаться в гости, мол нам есть много о чем поговорить... Не зайти ли, коль уж рядом с оказией случился? Там глядишь — между делом Инку проброшу, а заодно узнаю, как домочадцы коллеги моего да и он сам подарок судьбы в виде Ленки восприняли...

— Пойдем-ка, — говорю своей даме интригующе. — Пойдем-пойдем. Кактус польем...

Но дверь на звонок не открывают.

«Ну, всё правильно, — думаю, — день-то выходной, вероятней всего — опять на даче. Что ж... На нет и суда нет. Жаль, конечно. Валентин бы в два счета мозги Инне запудрил болтовней литературной, она бы и забыла чего хочет. А так, вот, надобно что-то придумывать... Мне б только к поезду не опоздать... В подъезде её сделать, что ли?..»

Я уже прощаюсь с дверью за ручку, но задерживаю ручкопожатие, ибо соблазн поковырять замок ключом от сарая — неодолим. Гоша говорил, что заедало... У меня тоже заедает, но вот я ключиком немного на себя, вверх и в сторону — поворачивается! Ощущая себя подсудимым на следственном эксперименте, ступаю за порог, увлекаю за собой во мрак прихожей Инну.

— А вон и кактус, — указую сквозь приоткрытую кухонную дверь на подоконник, залитый светом уличного фонаря. (Откуда мне было знать, что у Валентина есть кактус?) — Сейчас мы с тобой его быстренько польём... Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. А вот свет включать не надо. Ни к чему это. Конспирацию соблюдай. В ванной — включить можешь.

Какие бы то ни было переживания по поводу вторжения в чужие частные владения пресекаю в корне — сколько той жизни осталось! Движимый скорее чувством долга, а так же осознанием ограниченности во времени, воскрешаю в себе желание, пытаюсь подхватить Инну на руки, дабы отволочь куда-нибудь в комнату, но нет, так дело не пойдет, ей по науке подавай. То есть — с чувством, с толком, с расстановкой.

—...Потерпи, родной, одну минутку, — с этими словами Инна выпихивает меня дверью из ванной комнаты.

— Не могу терпеть, — кричу, — Времени нету!

А в ответ — воды шуршанье за дверью, окаймленой узкой полоской света. На ощупь двигаюсь от неё вглубь квартиры. Планировка мне ясна: проходная комната, и — еще одна, к ней примыкающая; должно быть, там — спальня. Так и есть. Вот и кровать — светом всё того же уличного фонаря сквозь тюли освещена. Двуспальная. И черта с два потом её так заправишь!.. А всё равно придется мять...

Я мысленно обращаюсь к Валентину: Прости, коллега, а что делать? Что делать?! — и падаю плашмя на гладь одеяльную. Покачавшись, замираю, прислушиваюсь к жизни дома. Водопроводную систему — слышу — лихорадит. Это, поди, Инна не может догадаться кран чуть привернуть... Спохватываюсь: чего это я прямо в верхней одежде завалился-то, даже ботинки не соизволил в прихожей снять, да и вообще, не раздеться ли — в качестве сюрприза — к приходу вожделенной? Только бы успеть! Успеть бы только!.. Она уже вот-вот.

Успел. Пихнув свои шмотки ногой под шкаф, снова кувыркаюсь на кровать и лежу теперь поверх покрывал совершенно голый. А вожделенная не идет. Да что ж она там свою гигиену всё никак отмыть не может?! Надо бы поторопить...

— Инна! Ты что там так долго? — я подле запертой изнутри двери.

— Секунду, милый, — шум душа тотчас стихает. Вытирается, стало быть, — Одну секундочку, родной!

— А ты кофе с чем любишь? — спрашиваю игристо.

— С мужчиной, — отвечает в тон. — Не с мальчиком, но с мужем.

— Муж, надо полагать, это я. Стало быть, вторая позиция налицо, — рассуждаю, — А насчет кофе — не гарантирую. Пойду пошарю...

Я иду на кухню вынюхивать по шкафчикам желанный аромат.

Есть! — ликую. И турка — вот она, и даже коньячок в холодильнике! — всё как у цивилизованных людей. Чиркаю пъезозажигалкой над газовой конфоркой. И в этот момент до моего слуха доносится лязг замка входной двери, еще секунда — и в коридоре вспыхивает свет. Я слышу рассудительный голос Валентина, продолжающий начатую за дверью фразу:

— ... потому что я не могу позволить себе этого! Это обыватель может просиживать часами у телевизора, быть в курсе всех политических событий и ещё уделять внимание своей жене. А мне приходится еще и делом заниматься, у меня совершенно нет досуга. Если я смотрю в окно, это не значит, что я смотрю в окно, я работаю. Поэтому, Наташа, твои претензии ко мне не принимаются, они не обоснованны... Я ещё договорю, погоди немного, только спущусь за сумками, а то Артемида Павловна замерзнет на улице...

— Да, да, — отзывается супруга Валентина, и я чувствую голой своей задницей, что первым делом она сейчас проследует на кухню. Что будет?! Ай, что будет?!..

Я гол, как сокол. Я пячусь, прячусь за символическую кухонную гардинку, потом, лихорадочно повздорив с неподдающимся шпингалетом, в панике щемлюсь в громыхнувшую балконную дверь...

— Эту сумку — сразу на балкон, — слышу уже по ту сторону балконной двери наставления тещи, обращенные к спустившемуся Валентину, но не вижу никого — они под козырьком подъезда. Второй этаж — слава Богу! А Наташа уже на кухне, на лице её беспокойство по поводу горящей конфорки. Знаю, она меня не может видеть, ибо я в темноте, она — на свету. Милое личико с только-только высохшими руслами слёзных рек. Тяжело ей с писателем приходится... Вот стоит она у конфорки и не видит еще, как дверь ванной комнаты открывается, Инна из-за двери показывается во всей своей первозданности, хоть бы халатик или полотенце какое накинула... Что сейчас будет! Что будет!.. Только бы теща с Валентином в подъезд успели зайти!.. Только бы успели... Нет у меня другого выхода, кроме как — через перила.

Эх! Хоть бы раз — с парашютом попробовать...

Жаль, кактус не политым остался...

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска

продолжение