вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XLVI

ЯБЛОКИ НА СНЕГУ

Я еще на что-то надеялся, ожидая, когда Инну выставят за дверь... Думал о том, как заполучить назад свою одежду... Но с первых же аккордов душераздирающей увертюры к спектаклю под названием «Крах последних надежд на семейное благополучие», я пускаюсь в безоглядный бег — прочь! Мне уже ничего не поправить и ничем никому не помочь...

Я бегу по проезжей части проспекта, освещенного фиолетовыми фонарями, фиолетовыми витринами и желтыми фарами в этот час уже редкого потока машин. Все, кто меня видят — радуются, указуя в мою сторону пальцами, либо делая ручкой у виска. Вот блики проблескового маячка заплясали на оледенелых моих ягодицах. «Свинтят, как пить дать — свинтят!» — мелькает фиолетовая мысль. Но — не винтят, потому как мимо проносится пожарная машина.

В таком виде я не могу встречать любимую, и потому бегу не на вокзал — я бегу домой. Пробегая мимо автобусной остановкислышу:

— Папа, папа! Йог!

— Это не йог. Это придурок, — отвечает папа.

— Сам придурок. Я — автобус, — огрызаюсь я и сворачиваю в подворотню, где тотчас попадаю в объятья хмельного дебила.

— Эй, — кричит дебил, — Деуки! Глянь какого хера споймал!

Под истеричный приступ пьяного веселья мрачной подворотни я всё же вырываюсь из лап произвола и продолжаю свой бег в свете уличных фонарей всё по тому же проспекту. А вот и они, соколики — блюстители порядка. И сразу — по почкам. Без лишних разговоров. Руки заламывают, промеж лопаток — обухом автомата, и в «жигуль» служебный запихивают... А прямо меж мной и «жигулём» — люк канализационный раздолбанный колесами, с крышкой чугунной набекрень. Я и сам того не ожидаю: вместо того, чтоб в машину влететь — под землю ухаю, шкура — в кровь — вдоль всего тела, и напоследок — по горбу кувыркнувшимся люком чугунным получаю.

Наверху разговор:

— Сквозь землю провалился.

— Фантастика какая-то.

— Ну-ка светани фонариком...

— Ага, вижу... Кровищи!..

— Пиздец гаврику.

— Думаешь, убился?

— Думаю — не жилец.

— Доставать надо.

— Сантехники достанут.

— Так и бросим?

— Предлагаешь в говно лезть? Лезь.

— Пальнуть на всякий случай?

— Тебе бы только популять! Крышку задвинь. Поехали. Быстро! Пока никто не видел.

А мне тепло. Здесь бы и жил. Лежу себе среди зловония на стекловате какой-то, про Бога моего думаю... Он там, поди, всю медицину тамошнюю на уши поставил — все условия мне создает для рождения в тот мир, а я тут рогами упираюсь. Но, может, на сей раз у него и получится. Вот сейчас кровушкой истеку и отойду себе плавненько. И мне уже мир тот мерещится — непостижимо светлый, с неведомой мне свободой... И я в нем — Бог для тех, кто здесь. Всесильный и могущественный. Ментов этих лбами стукаю промеж собой, да на своё место в дерьме канализационном укладываю — это чтоб другим ментам неповадно было граждан невинных по почкам лупить. Впрочем, Бог я не злопамятный. Мне б, Богом ставши, свою вину перед людьми искупить... Но я воздам всем, никого не забуду. Инне — плюрализм устрою такой, чтоб потом в каждой молитве повторить просила. Ну а я и буду повторять, чего ж хорошей женщине отказывать... Семью разбитую Валентинову просвещу относительно своей роли в её развале, самому Валентину — резиновую бабу из Америки пришлю... Вот у него встанет в три часа ночи, а она — тут, под рукой. И супруге его спокойней на даче будет. Я и Ленку не забуду, все грехи ей спишу, потому как понимаю: женщина. Я ей фестиваль устрою с эстрадными звездами, пусть оторвется. А Люське — любовь настоящую, и со стихами чтоб. Мамочке (директору филармонии) «Мерс» шестисотый подсуечу, она давно о нём мечтает. Худруку позор какой-нибудь придумаю, но не злой, а чтоб окружающим весело было. Например, по пути в Германию, я ему лошадиную дозу пургена в пиво подсыплю, чтоб он через каждую минуту автобус останавливал и в кусты бегал. А Начальника Культуры Министром сделаю. Президента трогать не буду, не приведи Господь еще волнения народные начнутся — потом не управишься расхлебывать. Политика — это грязное дело, лучше уж на канализационной трубе голым лежать, чем в политику соваться. Вот Геннадию Михайловичу особое внимание уделю — так и быть — свой собственный роман ему продиктую и даже издать помогу небольшим тиражом. А что касается славы прижизненной — нет. Зазнается. Славу — Косте, как рок-музыканту, а как алкоголику — кран ему водопроводный прямо над кроватью, и чтоб водка из него лилась (когда не хочет; а когда хочет — чтоб не лилась). Гоше — то же самое, да еще — пластину стальную под волосяной покров на череп, чтоб бутылки пивные безболезненно бить. И — презерватив ему неснимаемый, чтоб от венерических заболеваний голова не болела. Мальвину в детский садик воспитательницей устрою, Ипполитовича её от дури образумлю, пущай душа в душу живут. Семенычу — костюм справлю. Ленке — фестиваль... это я уже говорил... А вот Людмилу Михайловну сам иметь буду периодически, ангелом с неба спускаясь — уж больно грудь у нее хороша!..

И тут я аж подпрыгиваю, ужаленный болью физической в самое темечко — да как я могу думать так! А Любимая! Разве могу я ей изменить?! Кровь забила в виски, зафонтанировала из ран моих многочисленных — ведь, может быть, сейчас, в это самое время, её поезд проползает последний семафор! Как так могло случиться, что я совсем забыл про неё! Неужели поздно?! Сколько времени я отвалялся здесь, в теплом канализационном раю? Сколько?! — вопрошаю у мрака. Должно быть, немного. Я еще могу успеть! Но я гол. Мне надо сначала попасть домой, а только потом — на вокзал. Так что ж я медлю, теряя драгоценные секунды, они могут решить всё...

Откуда в обескровленном, искалеченном, больном теле прыть? Знаю — последняя. Давно уже исчерпаны все резервы, но ящерицей, хватаясь в канализационных потемках за шаткие металлические скобы, карабкаюсь вверх к мертвящему заморозку земного бытия. Любимая! Я тебя встречу!

Откуда сила сдвинуть люк? — сдвигаю! И тотчас получаю по мордам оплеуху соляно-снеговой жижи от метнувшихся мимо колес, а следом прямо на меня юзом летит нечто бесформенное, на две части распадающееся — одна мимо пролетает (теперь только понимаю, что это мотоцикл), а другая — нос к носу плашмя ко мне причаливает, это, стало быть, мотоциклист. Морда здоровая, об асфальт в кровь истертая, из воротника телогрейки торчит, глаза таращит. Патлами встряхнула и опять таращит.

— Который час? — спрашиваю у морды, ибо только это меня и волнует. А морда — контуженная, только глаза таращит. Цыганская такая морда. Я понимаю, что ответа от неё не дождусь и вываливаюсь всей своей бледно-кровавой наготой из черной дыры наружу — морда по-индюшьи свернулась и снизу на меня уставилась с челюстью отвисшей, А я оборачиваюсь и глазам не верю: мой собственный мотоцикл в двух шагах от меня валяется. Как есть — мой мотоцикл!

Хочу шаг сделать — а цыган уж за ногу держит. Речь у него отняло — сказать что-то силится. А ногу не отпускает.

У меня тоже с речью нелады, кое-как выдавливаю из себя:

— Ты, сука, отпусти, козёл.

И падаю, равновесия не удержав. Вместе, отпихивая и цепляясь один за другого, ползём к мотоциклу. А на тротуаре уже образовалось пара зевак, они комментируют промежду собой наши действия и делают на нас ставки: кто кого — голый, или который в телогрейке? Цыган ногу волочит, встать не может. Травмировал при падении, может даже перелом. Смекнув сие, бью пяткой по его отстающей ноге — звериный рёв оглашает ночь. Воспользовавшись замешательством врага, поднимаюсь сам и пытаюсь поставить мотоцикл на колёса, но цыган умудряется заползти на него, и мне уже такой вес не взять.

— Гнида, — говорю, — свали. Сейчас менты приедут, ни мне ни тебе не обломится. Тебя за угон возьмут, а меня за стриптиз. Чувак, пойми: мне жену надо встретить, я на мотоцикле успею. И потом, это же мой мотоцикл! Мой! А вон и менты, — я указую на торопливые фары заплясавшие в дальней перспективе проспекта.

— Твой? — цыган не верит. — А чего ты голый?

— Мой, мой. Вот, я сам изолентой заматывал и колпачок на свече из жестянки...

Я бросаю панический взгляд на стремительно приближающиеся фары, и отчаянье руководит мной: я бью цыгана кулаком по голове и беру вес, скидывая бугая с мотоцикла наземь, тотчас вскакиваю в седёлку и дергаю ногой заводную педаль — не заводится. А мимо проносятся фары ночного частника, больше на дороге — никого. Только на тротуаре к двум досужим созерцателям прибавился третий. «Я же говорил, что голый победит...» — долетает до слуха обрывок фразы.

Перевожу дух, бормочу заклинание: «Любимая! Я тебя встречу!» и снова дёргаю педаль. С заклинанием — заводится. Но цыган мёртвой хваткой вцепился в дугу, он её так просто не выпустит. Будь что будет — газую и бросаю сцепление. Несколько метров надрыва с балластом, потом полегчало...

Один перекрёсток, другой... Ледок на дороге. Скользко. Поворот... Ещё поворот... Улицы безлюдны, некому на меня голого пялиться. Но это может означать, что уже слишком поздно, что я опоздал встретить любимую. Как жаль... Но верю, что не опоздал.

— Люди-и-и! Сколько времени?!..

Спят люди... А вот и дом, осталось только обогнуть его... Ключи от квартиры с одеждой утрачены — придется дверь высаживать... Бедная моя квартирка... Бедный я — сплошной окоченевший обморок. Как ещё во мне что-то шевелится?

По тротуару еду. Др-др-др — тарахтит мотор на самых малых оборотах. Высовываюсь из-за угла дома — стоп! Задний ход! Назад, назад, за угол скорее. Что это было? Зачем машина ментовская у моего подъезда? Люди какие-то?.. Уж не меня ли они ждут? Конечно меня, кого же еще!

О небо — черная дыра! Помоги! Притяни меня луны стремительным домкратом — куда она подевалась? Мне — на пятый этаж. Я уже не чувствую холода, я — лёд. У меня не разгибаются пальцы, я не могу слезть с мотоцикла, но я почти у цели! Кого мне убить, чтобы раздеть?.. Я снова выглядываю из-за угла — нет, патрульная машина никуда не торопится, менты ждут. Войти в дом со стороны подъезда мне не удастся. Значит — опять по балконам?.. Благо, балкон спальни на обратной стороне дома...

Я грею руки у блока цилиндров. Любимая, я всё равно тебя встречу! Пятый этаж всего — какие пустяки! А менты пускай ждут меня под дверьми.

Кто придумал многоэтажные дома! Не должны люди жить друг над другом. Всякому жилищу человеческому особнячком надлежит обнаруживаться, природой со всех сторон укутанному. Пусть конторы и всякие прочие аттракционы сотнями этажей в небо возносятся, а жилище человеческое... Но довольно рассуждать. На старт, внимание, улыбочку, марш!..

Плиты бетонные да со стальной окантовкой. Кристаллики льда в тело вонзаются, жалят, и чем выше — тем свирепей ветер, но я еще живой, я подтягиваюсь, я ползу... Спасибо армии, которая научила делать подъём-переворотом 18 раз...

Я уже на четвертом... Я стою на перилах четвёртого, держась руками за плиту пятого... Нужно найти в себе силы рывком подтянуться, тут же перехватиться за прут решетки, потом ещё раз подтянуться, ухватиться выше и тогда будет возможно зацепиться ногой... Да, мой дом много удобнее для архитектурного альпинизма, чем Люськин или, скажем, чем дом напротив, где балконные плиты гладкие...

Что-то привлекает моё внимание в доме напротив; я навожу в глазах резкость и отчетливо вижу в одном из окон торшер, прямо подле которого шевелится образование, увенчанное милицейской фуражкой.

Сознание у меня мутится, мироздание приходит во вращение... Я срываюсь, лечу вниз... Моё тело, ударяясь об асфальт, превращается в мешок костей... Груда костей подскакивает в мешке, опускается и замирает... Поземка заносит мешок белым... Я не смог встретить тебя, любимая...

Я всё еще на перилах четвертого, держась руками за плиту пятого... Последнее нечеловеческое усилие...

И я — на своём балконе!

В окне четвертого этажа дома напротив в просвет занавесок очень хорошо виден Бармалей (тот самый здоровенный черный дог!) с нахлобученной на голову фуражкой... — в собачьей позе имеющий в лапах белое... И это белое — Ё-П-Р-С-Т! — Жанна! Извращенка... Хоть бы шторы догадалась задёрнуть. Но зрелище впечатляющее...

Да только некогда мне впечатляться. Мне б — любимую успеть встретить!

Бить стекла — это не дверь высаживать. Я — дома! Я — в своей многострадальной трехкомнатной квартире, обреченной теперь и на вымерзание! Но я — дома! И я знаю одно: мне надо очень торопиться; у меня нет времени ликовать, мне некогда праздновать эйфорию, даже умирать от переохлаждения некогда и выть от боли отходняка. Я боюсь включать свет — у подъезда менты. Выглядываю из комнаты в коридор, долго всматриваюсь в темноту прихожей — нет, входная дверь не взломана, чужих в квартире никого. На ощупь выворачиваю коридорные шкафы в поисках одежды... Нахожу что-то, вроде рубашки. Свет можно включить разве только в туалете, туда и направляюсь рассмотреть тряпицу... Но боже!... Что это?!

Я слышу голоса из прошлого. Голоса моих детей. Нет, эти голоса не из прошлого — они там, у входной двери... Теперь вот — возня ключа в замочной скважине... Я опоздал встретить мою любимую с поезда! Опоздал!..

Я баррикадируюсь разнесенной дверью и дрожащими руками долго пытаюсь запереться в “мире прекрасного” на предательски лязгающую щеколду.

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска 

продолжение