вернуться в содержание этого номера 34


И. Высоцкий

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ
В ПОЛНОЧЬ

(повесть о настоящем человеке)

Глава XLIX

ГДЕ-ТО, МУЖИК, Я ТЕБЯ ВИДЕЛ

Краткий миг скольжения в последнем колене стояка... Нет больше ответвлений ведущих к свету на этом отрезке пути, пока ещё узком чрезвычайно, оттого и скольжение моё в нём импульсивно. Но вот уж и магистраль, — понимаю, попадая в Т-образный коллектор, где новые потоки жуткого зловония увлекают меня горизонтально. Я не сопротивляюсь им — напротив, еще и гребу, чтобы сарафан свой догнать. Хотя... зачем он мне теперь...

То смех то плач обуревают мной. Мне жаль себя, мне жаль любимую, мне жалко всех, но я почему-то вдруг начинаю хохотать, взахлёб, ну, то есть, дерьмом захлёбываясь. Сколько кругом говна! А я всё еще переживаю — за всех вместе и за каждого по отдельности. Про любимую думаю... Однако, по мере моего поступательного продвижения в канализационную неизвестность, всё спокойней становится на душе, всё комфортнее я себя чувствую. Умиротвореннее.

Если поначалу я был до жуткого безобразия деформирован узостью нечистотных каналов, то теперь уже не испытываю на себе никакого давления со стороны, лишь с некоторым любопытством переживаю незнакомое мне доселе ощущение невесомости. Если поначалу меня, деформированного донельзя, еще и наружу выворачивало зловонием немыслимым, то теперь я уже нюансы запахов различаю и даже сожалею, что при жизни не принюхивался к фекалиям близких мне людей — сейчас было бы приятно обнаружить знакомые ароматы. Это ведь — как весточку получить с того, покинутого, света... Наконец, если поначалу мрак канализационный был непроницаемым, то теперь слабое мерцание наполнило несущее меня пространство, природа которого, вероятно — фосфоресценция дерьма... Плыву себе...

О том, что по канализации можно путешествовать, я знал. Читал где-то. И по телевидению, вроде бы, передача была, только я сам не смотрел, мне рассказывали... Да вот, не чаял я, что и мне доведется... Потому и не сильно вникал в опыт бывалых, когда была возможность. Из того, что запомнилось — так это какие-то жбаны, расположенные глубоко под землей. На каждого живущего на земле человека — свой жбан. И по заполненности этих жбанов учет ведется — кто как жизнь свою прожил. «Вот, — думаю, — на свой бы жбан взглянуть! Ну да теперь взгляну, наверно, раз уж «несет меня течение сквозь запахи осенние...» Уж оно-то должно принести меня к этим жбанам...»

Что заставило меня напрячь в какой-то момент зрение — не знаю, а только за очередным поворотом различил я впереди фигуру некую, из потока дерьма верхней своей частью торчащую, да рукой за арматурину держащуюся. А уже мимо проплывая и сам изловчился — да за арматурину за ту же зацепился. И вот висим мы на пару, степенным дерьмом вокруг обтекаемые — друг на друга смотрим.

— Где-то я тебя, мужик, видел, — говорю и припомнить пытаюсь: где. А тот усмехается лишь, мол, кто же его не видел! А на меня с превосходством презрительным смотрит. Свысока смотрит, потому как за арматурину выше держится. Но не сильно долго я память свою напрягаю, потому как внимание моё теперь проплывающая мимо голова отвлекает — и тоже что-то знакомое... Удивляет выражение лица на голове проплывающей — подобострастное, заискивающее, и весь отрезок своего пути — к нам обращеное... Не успела одна голова проплыть, а тут и другая... А тут и несколько подряд... Все на нас смотрят и выражение соответствующее имеют.

— Да это же... народ! — восклицаю я и, довольный догадкой, озираюсь на мужика, рядом с которым вишу.

— Народ — на дне, — изрекает мужик, на меня не глядя. — На поверхности — лучшие представители нашего города... Сливки, так сказать, общества!

— И голос твой мне знакомый, — мучаюсь я и, чтобы лучше рассмотреть, перехватываюсь повыше.

Мужику это явно не нравится, он досадует на моё общество и морщится, отворачиваясь. Потом не выдерживает, выпускает из рук арматурину — течение тотчас подхватывает его и увлекает прочь.

Но и я делаю то же самое.

Плыву следом. Рассуждаю сам себе: «Ежели народ по дну идет, то резонно предположить, что мужик, предо мной плывущий, — не народ, вон его как из дерьма выпирает! Элита, стало быть.... Никак не тот, что мои дырки у Людмилы Михайловны залепливал... Тот был — из самого народу. А этот — элита!.. Может... Николай Ильич, Начальник Культуры, коньки отбросил?.. Хотя, при чём тут коньки?...»

Дабы проверить своё предположение, я быстро, несколькими мощными гребками сокращаю дистанцию, пристраиваюсь рядом, вглядываюсь — нет, не Николай Ильич... Но кто же, черт подери!

— А и твоя рожа, малец, мне, вроде, знакома, — сплевывает в мою сторону мужик. И тут я даю себе отчет, что плыву вполне вровень с ним, даже повыше чуть. А какая я, к черту, элита!.. И вдруг осеняет меня: а-ить элита, самая что ни на есть! Романчик-то мой! Посмертно... Только непонятно: рукопись-то пропала... Значит, её кто-то умышленно спер, чтобы издать! Мучаюсь догадками всякими да предположениями. Так-так... Кто ж это рукопись у меня спереть мог, чтобы издать потом?.. Ну, конечно, не любимая, не Мальвина и не Васька-гегемон... Да это же... Это же Геннадий Михайлович! У, злодий! Это только он мог! Да я ж помню, как застукал его в моем туалете с рукописью в руках! После чего и выставил я его из дома моего... Так-так... Геннадий Михайлович!.. Выкрал, значит, у меня мой роман, хотел издать под своим авторством! Да не вышел фокус! Разоблачила общественность Геннадия Михайловича, а меня — справедливо вознесла!.. Хотя и посмертно, как говориться. Ну так что ж — удел всех великих... Не привыкать... Но разве не стоило лезть из жил своих человеческих, обрекать себя на безденежье и аскетизм иссушающий, пожертвовать притязаниями любимой на хоть сколь-нибудь безбедную жизнь, а в конце концов оставить её вдовой, а детей — сиротами, чтобы сейчас, вот, парить по-над говном, да поплевывать сверху на лысины и парики лучших представителей нашего города... Тут я ловлю на себе взгляд мужика — того, что рядом плывет.

— Это не ты ли, случайно, на банкете в облисполкоме среди оркестрантов был? — спрашивает тот.

— Было такое дело, — признаюсь настороженно. А потом всматриваюсь в мужика повнимательней и...

— Ёпрст... Президент, что ли? — говорю.

Тот только головой качает в недоумении трагическом: ну как же, мол, так!? Не знать своего Президента!? Что ж это за народ такой у нас, а?!

Я оправдываюсь:

— Телевизор не смотрю совсем, нет у нас его...

— А по голосу?! Голос-то мой в печенках должен сидеть. Радио-то слушаешь?

— Боже упаси! У нас радива вообще в доме нет, я даже радиопроводку замуровал, чтоб и самому не слышать этого позора национального, и детей чтоб не травмировать. Бывает, «Молодежный канал» иногда слушаю по приёбничку всеволновому, да и то — когда речь политики не касается.

— «Приёбничку» — это ты хорошо сказал, это мне понравилось, надо будет запомнить... Ну а выборы всенародные! За кого голосовал?

— За... запамятовал... За тебя, за кого ж ещё!.. Как фамилия?

И тут мужик стал захлебываться, а потом и ко дну пошел — я даже фамилию его вспомнить не успел. А ведь голосовал за него, на выборах-то... Точно помню: за него голосовал. А фамилию... Вот, бывает же такое — выскочит из головы и хрен вспомнишь...

Плыву себе. Я — прямо весь — на поверхности! Будто жук-плавунец какой! Так, как я, — больше никто не плывет. В лучшем случае — по грудь из дерьма выпирают, а я — прямо весь! Ну и как тут обобщающий вывод не сделать о значительности моей незаурядной в истории отечества, если не вообще — в Истории! Но ведь должны быть к тому какие-то основания! Должно быть что-то, оставленное мною в жизни, что так над дерьмом меня поддерживает? Только роман — тут и гадать нечего! Что же еще, ежели не роман!? Вот и выходит: роман! По этому поводу я нахожу своевременным троекратное «Ура!» крикнуть. Набираю в грудь воздуху...

Блин! Ведь знал же, что в канализационном мире всё через жопу делается... Короче говоря, пёрнул я от натуги, вместо того, чтоб «ура!» крикнуть. Пёрнул, да чуть было и не пошел ко дну. Хорошо, что руками изо всех сил заработал! Благо, опыт говнеплавания у меня — с младенчества...

Оказывается, у меня живот газами пучило... А роман... — вот теперь-то я вспомнил!..

В ту самую ночь, накануне отъезда любимой, когда она с Костей пошла провожать Ромика, а я решил с горя напиться...

Да-да! Так оно и было...

Любимая долго взывала к моему разуму и сердцу... Мол, выпроводи Ромика, чего тебе стоит... Мол, ей уезжать, считанные часы остались... Мол, неужели я от неё ничего перед разлукой не хочу?.. А я делал вид будто над романом работаю, на коленях рукопись держал... Потом — тишина за дверью... Выхожу — никого... Только стакан водки на столе, который мне Костя в нос тыкал... Да-да! Так оно и было... Я вышел на балкон... Сначала я выстрелил в небо ракетницей — город освещал... Кричал: «Праздник должен продолжаться!» А потом — распушил по ветру рукопись своего романа, я ведь с ней вышел из «мира прекрасного» — всю, без остатка по ветру пустил! Все шестьсот с лишним страниц машинописного текста! И снова кричал: «Праздник должен продолжаться!»...

И был сильный, был шквальный порыв ветра...

Вот и выходит: зря любимая уезжала, над чем мне было работать? А этот Булгаков с его «рукописи не горят...»

Горят! Я пробовал: поджигал — горят как самая обыкновенная бумага! Но мой роман унес ветер.

Поучительные истории из недр писательской среды г. Витебска

продолжение