Владимир ПАНИН
Libya

В 1984 г. всю арабскую группу (т.е. советских студентов, изучающих арабский язык) нашего IV курса направили на работу в Ливию — прямо с занятий, еще без дипломов. Через два года Володя Панин, единственный в этой группе кишиневец, рассказал нам (кишиневскому землячеству, в которое на правах почетного члена входил В. Новиков) о своей работе за это время — первые два года его работы за границей. Его рассказ, к сожалению, не был никем записан — ни самими Володей, ни кем-либо из слушателей (что особенно удивительно, если учесть обыкновение В. Новикова незаметно включать магнитофон во время интересных разговоров, благодаря чему были спасены от забвения многие наши беседы, которые теперь так интересно перечитывать или снова слушать. Отметим здесь, кстати, дух свободы слова, политический пофигизм и глубокое взаимное доверие, царившее в землячестве: в другом месте болезненно-подозрительные массы могли бы принять самоотверженного хроникера за тайного сотрудника органов госбезопасности). Я часто вспоминал рассказ Володи и теперь, спустя 11 лет, попытался восстановить его по памяти как можно ближе к оригиналу, желательно слово-в-слово1, настолько интересным он мне кажется.

А. Шишкан

Нас сняли в начале учебного года прямо с занятий, дали на сборы три дня — не знаю, что за напряженка возникла в Союзе с арабским, что так переводчиков не хватало. Всю группу, кроме Наташи  Единственная девушка в группе. Через год стала супругой В. Панина., т.е. всех ребят. Она весь год одна на занятия ходила.

В Шереметьево ехали — весело, настроение приподнятое: первый раз за границу едем. С нами — еще несколько азербайджанцев. В Азербайджане, вообще, сильный центр изучения арабского. Мусульманские традиции, все же. Но, как потом оказалось, мы не хуже их арабский знаем: тот же синдром, что и с МГИМО3. Все же у нас хорошо язык изучают.

Прилетели в Триполи. Надо анкеты заполнять. Нас предупредили: в графе “вероисповедание” писать “христианин”, иначе не впустят. Для них “атеист” — это самое страшное ругательство. Все равно что у нас в графе “профессия” написать “грабитель и убийца”. Они атеистов вообще за людей не считают. Так и говорят: “Американцы — империалисты, наши враги, но зато в Бога верят. А вы — против американцев, наши друзья, но зато — в Бога не верите. Так что мы даже не знаем, кто хуже”. Поэтому наши там все пишут: “христиане”. Азербайджанцы тоже написали: “христианин”. Если написать, что мусульманин — надо будет на их богослужения ходить, иначе могут недоразумения и неприятности возникнуть, а написал “христианин” — и делай что хочешь, никто проверять не станет.

Потом — в Бен-Валид: город в центре Ливии, прямо в пустыне Сахара (Ливия вообще почти вся — пустыня, люди живут, в основном, только на севере, вдоль средиземноморского побережья). Я про Бен-Валид ничего не знал. Волновались, конечно: кем работать будем? Что переводить? (Нам сказали только — переводчиками).

Ждали, когда списки терминов дадут. Вообще, удивительно, как многие наивно относятся к переводчикам: “раз язык знаешь, значит, все переводить должен”. Один из наших инженеров попросил меня перевести каталог по бабочкам: фотографии (несколько тысяч, наверное: я большинство и не видел никогда), а под ними — подписи: как называются. Я говорю: “Сережа, я тут ни слова не понимаю. Специальный словарь нужен, по бабочкам”. А он: “Как это — не понимаешь? Ты же переводчик? Переводчик. Язык знаешь? Вот и переводи”. Никак понять не мог, что в каждой области — специальные термины, и знать вообще весь язык никто не может — даже и свой родной: я этих бабочек и по-русски-то не знаю, как называются. Так и не мог объяснить: он решил, что я просто не хочу для него переводить.

Дают списки: “До завтра просмотрите, а потом постарайтесь выучить — чем быстрее, тем лучше”. Мы, конечно, сразу туда: чем заниматься будем?

Первые же термины: "Гильза". "Патрон". "Калибр". "Ствол" (не дерева, естественно). И т.д. — всего 200 терминов. Из них хорошо, если 10 невоенных наберется. У нас челюсти так и отвисли.

Потом оказалось, что в Бен-Валиде — крупнейший в Северной Африке военный завод. Точнее даже — крупнейший военный завод во всей Африке, за исключением ЮАР. И наших там очень много работает.

У советских там — отдельный городок. Говорят: “Работать будете утром, с 8 до 12, потом можете отдыхать. Здесь у нас — бассейн, спортзал, стадион, красный уголок: телевизор, 12 программ ловит, видео, радио, библиотека”. Мы, конечно: “Ура! До 12 работать, а потом весь день отдыхать!” Приехали-то вечером. Что такое жара — еще не знали.

Комнаты — двухместные. Просторные, с кондиционером. Сначала поспорили, кто с кем жить будет. (Краткая обрисовка внутренних отношений в группе, существовавших еще в Союзе). Пришлось жребий бросать.

Самое интересное — как быстро мы там сдружились. За несколько дней. Все конфликты и споры забыли. Кажется — совсем другие люди стали. (Обо мне, наверное, тоже думали — “совсем другой стал”).

— Ну что ты, Володя! — Ты всегда был идеальный друг и мужчина.

— Спасибо. Утром — едем на работу. Хорошо, тепло — даже не поймешь, зачем кондиционеры в комнатах и автобусах, плотные шторы на окнах. Мы это через четыре часа поняли.

К девяти уже было — пекло. У нас там — графинчики, легкие рубашки белые... Ну, пить сколько можно? Стали платочки мочить, лицо вытирать. Ребята, вы не поверите: мочишь платочек — даже не выжимаешь! — кладешь его, скажем, на стол — через десять минут он полностью сухой!!! Полностью!!! Это — в зашторенном помещении! С кондиционером! в 9 часов утра! Что было в десять и в одиннадцать...

Когда мы в начале первого вернулись в общежитие — какой там бассейн и стадион! — еле добрались до своих коек... Только провалишься в сон — тебя уже будят: оказывается, уже утро следующего дня. Прошло дня три или четыре, пока мы не смогли доползать до красного уголка — в перерыве между дневным и ночным сном.

Красный уголок мы называли — “черный уголок”. Без окон, стены темной материей обиты — хоть какая-то прохлада. Телевизор ловит ливийские программы, египетские, французские, итальянские (больше всего) — было что посмотреть. Я там “Охотника на оленей” смотрел (пересказ фильма: о вьетнамской войне, главный герой — американец русского происхождения, с Аляски).

Потом, через месяц-другой, конечно, привыкли. Уже и в бассейне купались, и на стадионе в футбол играли, и по городу ходили.

Работали, в основном, на самом заводе (наш инженер ходит по цеху, замечания делает, ты — рядом, переводишь) и на курсах (Наши ихних обучали, лекции читали. Текст лекции давали нам заранее, чтобы успеть подготовиться, но все равно: у слушателей какие-то вопросы возникают, лектор от темы отклоняется — только успевай переводить). Причем и нас, и наших инженеров такое дублирование раздражало: они между собой все время говорили, что надо самим арабский выучить, а мы — что надо, при первой же возможности, инженерную специальность получить: и зарплата двойная, и человеком себя чувствуешь. Закончу УДН — обязательно на заочный инженерный поступлю.

В ливийском диалекте — очень много итальянских слов, особенно в технической области. Можно итальянский выучить. Ливия до войны была колонией Италиив 1912-1945 гг. , и они до сих пор всю техническую лексику из итальянского заимствуют.

Главное богатство у них, конечно — нефть. Каждый ливийский гражданин получает свою долю от продажи нефти за рубеж — просто за одно то, что ливийцем родился. В других арабских нефтедобывающих странах, по-моему, тоже так. Т.е. если ты ливиец, ты можешь вообще ничего не делать, только на доходы от нефти жить, а если ты еще что-то делаешь, кем-то работаешь — то вообще молодец. Другое дело, что одной нефтеренты покажется мало: когда все вокруг что-то делают, чего-то добиваются, то и самому хочется чем-то заниматься — самореализовываться, словом.

К деньгам у них поэтому отношение самое легкое. Если у него, скажем, машина сломалась — он вызывать ремонтную бригаду не будет: в кювет сбросит, до ближайшего города на попутке доедет, там новую купит.

Я, когда ехал, думал: вот, иностранцем там буду, приятно, наверное, иностранцем себя чувствовать. А у них там иностранцы — на самых тяжелых работах. На которые никто из ливийцев не соглашается. И это — финны, шведы, англичане. Разговаривают два араба между собой: «А, там финны работают» — таким тоном, как в Америке — о неграх. Люди третьего сорта, словом. Мне плохо стало: как же к нам-то относиться будут? Но нет, ничего, нормально относились. Хотя — кто знает, что они о нас за глаза говорили.

Однажды нужно было с финнами переговоры о совместных работах провести. А те — только по-английски (английский, правда, у них каждый знает). Чтобы избежать двойного перевода (мы — с русского на арабский, потом их переводчик-араб — с арабского на английский), решили среди нас отыскать переводчика с английского. Посмотрели по характеристикам: «Вот, Володя английскую спецшколу закончил». Какую спецшколу — я с английским последний раз на вступительных в УДН дело имел! «Не скромничай — будешь переводить».

Приехали к финнам. Начали разговор. У меня после каждой фразы тут же ее эквивалент на арабском в мозгу возникает. Пока арабские слова расчистишь, полузабытые английские вспомнишь — мучение. Ладно. Двигаемся кое-как, колдобины обходим, на кочках подпрыгиваем. Наконец, звучит фраза: «Водопровод поломался». Как по-английски водопровод? А черт его знает. Ты знаешь? Вот и я не знаю. В школе такого не учили. Да и в вузе, думаю, вряд ли, если не факультет Воздухоплавания и Космонавтики. Говорю:

— Water destroyed. («Вода поломалась»).
У ихнего главного брови по черепу вверх побежали:

— What destroyed?. («Что поломалось?»)

Я ему смотрю прямо в глаза (в таких случаях главное — не теряться, нас этому еще в оперотряде учили):

— Water, — говорю, — destroyed. («Вода. Поломалась. Чего тебе не понятно? Тупой, что ли?»)

Он на меня смотрит — так, с гонором: как на кузнечика, приехавшего делегатом на Конгресс тигров-людоедов:

— Who are you? («Кто Вы такой?»)
Я на него смотрю — спокойно и выразительно: как на тигра-людоеда, которого на этот самый Конгресс не пустили, приняв за кузнечика:

— I’m interpreter. («Я переводчик.» Что надо? Что, переводчика, что ли, никогда не видел? Переводчик я, понял?»).

Успокоился он. Не сразу, правда. Ну ничего, добеседовали. Наши потом интересовались: «Что он переспрашивал?» — «Уточнял тип поломки», — говорю.

Через несколько дней — новое бедствие. Сообщили, что на завод приезжает Муаммар Каддафи. Наши собрались: «Кто будет переводить товарищу Каддафи? Что, неужели никто не хочет переводить товарищу Каддафи?» «Мне еще только этого не хватало», — думаю, и, наверное, каждый так же про себя думает. Не дай бог ошибиться раз или замяться — потом всю жизнь вспоминать станут. Делать нечего, назначили директивно: Сашу Коренькова и меня (финские инженеры, наверное, очень высокую оценку моим лингвистическим способностям дали). Остальные переводчики нас поздравляют — по всему видно, искренне, с облегчением.

Приехал Каддафи — целый кортеж. Впереди и сзади — машины с солдатами (советники или политические деятели — тоже в форме, так что не отличишь). В середине — три машины: сам Каддафи и кубинские автоматчицы: его личная охрана и гарем одновременно. Причем «гарем» — это не на уровне слухов, а совершенно официально. У нас, например: «супруга Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева». У них: «гарем Лидера ливийской революции товарища Муаммара Каддафи». Мчали на полной скорости. Мимо нас проезжали — ду-дух! — одна кубинка из машины вылетела. Кортеж остановился, она встала, отряхнулась, в «джип» залезла — вж-жжж! — дальше поехали. У нас не останавливались, проехали куда-то дальше, в другие цеха — мы с Кореньковым вздохнули с облегчением.

Политическая система у них построена по «Зеленой Книге» Каддафи — главной книге в стране, после «Корана», разумеется. Там Каддафи проводит мысль, что любые профессиональные политики — назначенные или избранные, все равно — это, в конечном итоге, антинародная власть, потому что они оторваны от народа и противостоят ему. Поэтому в капиталистических странах — правит финансовая олигархия, в социалистических — бюрократическая, а при фашистских диктатурах — и говорить нечего, фашистская. И только в Ливии, единственной стране в мире, — подлинно народный строй: все вопросы решаются (по крайней мере, должны решаться) народными собраниями: государственного уровня — всегосударственными, местного — местными, а профессиональных политиков нет. Сам Каддафи, по его словам, просто работает военным, звание у него скромное — майор, а «Лидер ливийской революции» — это не должность, а всего лишь почетный титул, данный благодарным народом в знак признания его заслуг и роли в революции. Фактически он, конечно, распоряжается всей страной, но по официальной версии — только выступает с мнением, выражающим волю народа.

Судебные процессы тоже проходят на народных собраниях. Мы один видели. Несколько человек признали виновными в измене революции. Привязали за ноги вниз головой и стали забрасывать камнями, потом — на части рвать, что осталось. Маленькие дети тоже: рвут, кусают, царапают — патриотическое воспитание называется. Страшное зрелище.

(Пауза).

— А бомбежки вас как-то коснулись? (Как раз этим летом (1986 г.) Рейган отдал приказ о бомбардировках Ливии).

— Можно сказать, пронесло. По ночам вывозили на грузовиках в пустыню, подальше от объектов. Там и спали — те, кто заснуть мог, конечно. Иногда слышали гудение самолетов в вышине. Несколько раз — разрывы, очень далеко. Наш городок не бомбили: может быть, знали, что там советские живут, не хотели лишний раз отношения с СССР обострять.

Один из наших погиб.

— От бомбежек?

— Нет, в футбол играли. На стадионе мячом засветили прямо в голову — перелом шеи. Нелепая смерть. Я никогда не слышал, что футбольным мячом убить можно. Может, жара так действовала. Да и нервные все были.

На обратном пути больше всего неприятностей с советской таможней было. У одной женщины «Коран» на арабском конфисковали. Она говорит: «Я — ученый, мне эта книга нужна для работы». Они: «Нет», и все. Ввоз религиозной литературы в СССР. Технику, особенно ксероксы или принтеры — тем более. Я вам, кстати, подарки привез.

Володя дарит каждому из собравшихся французскую бритву с комплектом лезвий, китайскую ручку с золотым пером и ливийскую банкноту — на память.




1. Единственная отсебятина — каюсь — острота про тигра-людоеда и кузнечика, пришедшая мне в голову, когда я сам, работая переводчиком, оказался в аналогичной ситуации. Дело в том, что Володя пересказывал свой диалог с финскими инженерами очень артистично, в лицах, и, не сумев здесь передать его мимику, интонации и жесты, а также сохраняя стилистическое единство рассказа (лаконичный увлекательный монолог, каким он и был на самом деле), я посчитал, что подобная вставка будет здесь вполне уместна. В остальном рассказ записан, насколько позволяла моя память, точно, слово-в-слово. Вернуться в текст!


3. “МГИМО-шный синдром” состоит в том, что в МГИМО, инязе им. М.Тореза и др. подобных вузах очень хорошо и глубоко изучают иностранный язык, но поначалу сказывается отсутствие практики: нельзя же с I курса всех студентов обучать английскому в Англии, французскому — во Франции и т.д.). В УДН, напротив, студенты с первого дня погружены в языковую среду (3/4 студентов — иностранцы): ректоратом принято постановление (на практике часто не соблюдаемое), что все советские студенты, даже москвичи, должны жить в общежитии, по одному в каждой комнате с несколькими (2-3) иностранцами. Это приводит к тому, что УДН-овские студенты, уступая, может быть, выпускникам упомянутых вузов в фундаментальной подготовке, опережают их в скорости перевода, коммуникабельности, владении сленгом и фольклором (“говорят одними инфинитивами, но быстро и по сути” — из УДН-овского юмора), в то время как первые говорят правильно, но на первых порах — медленно, подыскивая слова. В результате выпускники МГИМО и Тореза больше ценятся в посольствах, пресслужбах и т.д. (т.е. на высшем уровне), в то время как лумумбовцам предпочтение отдается на производстве, в критических ситуациях и т.п. (“Эти везде выкрутятся”). Юмористической иллюстрацией данной ситуации может служить популярный в УДН анекдот:
“В Дипломатическую Академию на одно место претендуют два выпускника: МГИМО и УДН. Идет экзамен. Задание: написать ноту протеста правительству государства, незаконно захватившему советский корабль. Объявляются результаты:
— Вы, — говорят выпускнику МГИМО, — допустили в ответе три грубые ошибки. Во-первых: Вы сослались на п.1 Гаагской конференции, а надо было сослаться на п.2 Уртрехтских соглашений. Во-вторых: Вы упомянули о Хельсинской конференции, а надо было упомянуть о Конгрессе Организации Африканского Единства. В-третьих: Вы процитировали Кодекс Наполеона, а надо было процитировать Кодекс Юстиниана. Общая оценка — три.
— А Вы, — говорят выпускнику УДН, — написали очень живой, эмоциональный, аргументированный и убедительный ответ, но, к сожалению, допустили три незначительные ошибки. Общая оценка — пять с минусом. Ошибки такие: “заколебал” надо писать слитно, а Вы написали раздельно; “на фиг” надо писать раздельно, а Вы написали слитно; и, наконец, слово “мудак”, поскольку Вы обращаетесь к главе государства, надо все-таки написать с большой буквы”).


главная страничка сайта / содержание "Идиота" №36 / авторы и их произведения

Последствия после удаления катализатора на ниссан примере p12 в Киеве.
штробление стен