списки

вернуться назад, в список юродивых

Иван Корейша

Иван Корейша Точных данных о месте рождения Ивана Яковлевича Корейши не имеется. Известно, что он родился в семье священника Смоленской губернии Якова Корейши. Его отец - Яков Корейша стал священником села Иньково Поречского уезда Смоленской губернии, отказавшись от дворянского звания. Позднее он священствовал в самом Смоленске, где и скончался и был похоронен в Спасо-Преображенском Авраамиевом монастыре. По одним данным, Иван Яковлевич родился приблизительно в 1780 году, по уточнённым данным - 8 сентября старого стиля 1783 года. Будучи одарённым ребёнком, в возрасте десяти лет Иван поступил сразу во второй класс уездного училища. Из училища в 1796 году он был переведён в Смоленскую духовную семинарию, в которой обучался по 1803 год.

Биографы Корейши отмечают кротость характера и любознательность, правдивость и добродушие, трудолюбие и основательность суждений молодого человека. По словам биографов, юный семинарист был окружён "любовью товарищей и наставников". Он выделялся своими успехами в обучении, отдавая предпочтение богословию, латыни, греческому языку и толкованию Священного Писания. Но, несмотря на кажущееся благополучие семинарского образования, юноша ни с кем не сближался, предпочитая ребячьим забавам чтение святоотеческой литературы и уединённые занятия. За свою замкнутость и нелюдимость он приобрёл репутацию анахорета. По истечении семи лет обучения в Смоленской семинарии Иван Яковлевич получил аттестат с отличием как по наукам, так и по поведению.

После окончания семинарии Корейша, отказавшись принять сан священника, несколько лет преподавал (по утверждению "Русского биографического словаря" А. А. Половцова) в той же самой Смоленской семинарии, а по указанию Р. А. Наумова, два года работал учителем в Поречском училище, где он познакомился с духовным наставником своих старших братьев протоиереем Успенским. Видимо, не без влияния Успенского в душе молодого человека готовился какой-то перелом. Он решил сменить стезю учителя на стезю странника, паломника. Но при этом молодой человек руководствовался и какими-то собственными соображениями. В отказе от священнослужения и преподавания современный биограф усматривает первые шаги к подвигу юродства. Как повествует другой современный биограф, "судя по всему, с детьми ему было так же скучно, как и с взрослыми. Жил он, прислушиваясь к чему-то, другим не слышимому. В 1806 году, в мае, прервал внезапно урок на полуслове, закрыл книжку и вышел из класса. Изумлённые дети увидели в окно, как он идёт через школьный двор, выходит за околицу и исчезает в дорожной пыли".

Таким образом, 7 мая 1806 года, ни с кем не попрощавшись, без вещей и без денег Иван Яковлевич покинул духовное училище и отправился из Поречья паломником в Соловецкий монастырь, куда прибыл к концу сентября того же года. Строгость монашеской жизни произвела на него неотразимое впечатление, и Иван Яковлевич до июня 1807 года жил в Соловецкой обители иноком. Затем его страннический путь пролёг в Киево-Печерскую лавру, и после двух лет паломничества к соловецким и киевским святыням он решил возвратиться домой, но на обратном пути перед Могилёвом его настигла болезнь. Полтора месяца тяжёлого недуга изменили его планы. Корейша дал обет не возвращаться домой, не совершив богомолья в пустыни Нила Столбенского, что находится в Тверской губернии. Достигнув её 16 сентября 1808 года, Корейша снова опасно заболел и исцелился лишь благодаря мощам преподобного Нила.

Вернувшись исцелённым к себе на постоялую квартиру, он сказал своей хозяйке: "Да! Ныне несли меня на руках и в церкви усадили, а через пятьдесят три года опять понесут и уж уложат в церкви". По мнению биографов, это было первое его пророчество, касавшееся его смерти через 53 года. В ознаменование исцеления Корейша решает оставить мир и остаться в Ниловой пустыни. Он вёл иноческую жизнь, неся все тяготы сурового монастырского устава.

Поселившись в Ниловой пустыни, Корейша стал свидетелем распри между монахами из-за распределения пожертвований монастырю. Братия во главе с настоятелем обвиняла монастырского казначея в расхищении общих денег, тогда как казначей клятвенно уверял всех в своей невиновности. Неожиданно за казначея вступился Иван Яковлевич: "Не на лица зряще судите, а сотворите суд правый и позовите Андрея!" Вызванный на дознание иеродьякон Андрей вдруг признал свой грех, покаялся перед братией и был наказан настоятелем наложением епитимии. Этот случай принёс Корейше уважение братии и настоятеля. В 1809 году Ивана навещает сестра Параскева, которая упрашивает брата вернуться домой. Братия отговаривает Ивана от возвращения, однако Иван покидает пустынь. Он возвращается в Смоленск один, без сестры.

По возвращении домой Корейша за неимением средств к существованию вынужден был снова заняться преподаванием. Работа в местном училище тяготила его. В конце концов, он навсегда оставил это занятие и поселился в заброшенной бане на огородах, где нашёл себе пропитание и обрёл желанное уединение. Аскетичное существование дополнялось горячими молитвами, пением духовных псалмов, в том числе собственного сочинения.

Необычный поступок Корейши вызвал любопытство многих смоленских жителей. Городская молва быстро наделила его репутацией юродивого и блаженного, к нему начал стекаться народ, кто в поисках духовного наставления, кто из желания узнать свою судьбу, а кто и из праздного интереса. В результате добровольное отшельничество обернулось для Корейши обременительным для него "паломничеством" сограждан. Сначала он терпеливо принимал всех приходящих к нему за советом и духовным напутствием, но поскольку большую часть обращавшихся к нему обывателей интересовала не духовная премудрость, а суетные бытовые вопросы, над дверями отшельника появилась надпись о том, что тот принимает к себе не всех входящих, а всех вползающих к нему на четвереньках. Глумливое условие возымело своё действие на посетителей, но не очень значительно.

В это же время за Корейшей начали замечать и другие странные поступки: "безумные" выкрики, ни на чём не основанные обвинения им в краже, бессмысленное бормотание и т. д. Но не все земляки Корейши поверили в его сумасшествие. Те, кто его хорошо знал, полагали его безумие нарочитым, симулятивным, имевшим целью спровоцировать отчуждение вокруг себя, стремлением к затворничеству. Для обретения полной духовной свободы Корейше приходится покинуть облюбованный им городской пустырь и поселиться в лесном шалаше на границе Смоленского и Дорогобужского уездов. Его видели спящим на земле или ходящим на морозе босиком, питающимся только хлебом, смачиваемым снегом или родниковой водой, одетым зимой и летом в одну белую холщовую рубаху (по иным источникам, одетым в неизменный синий халат).

По другой легенде, затворник жил не в шалаше, который соорудил себе сам, а в лесной избушке, которую ему построили крестьяне, нашедшие его случайно в лесу ковыряющим палкой землю. Корейша стал реже показываться на людях, скрывая место своего обитания. У себя в лесу он избегал даже лесорубов. Он появлялся в деревнях внезапно, когда жизни кого-нибудь из деревенских жителей угрожала серьёзная болезнь. Его никто не призывал, он приходил самозванно и, осмотрев больного, заключал: сможет поправиться больной или нет. По существующим преданиям, в своих прогнозах юродивый никогда не ошибался, поэтому его появление встречали с двойственным чувством страха и любопытства.

Согласно ещё одной версии, живя в Смоленске, юродивый ночевал либо в церковной сторожке, либо на церковной паперти. Зачастую его приглашали к себе в дом купцы, предполагая, что его присутствие приносит счастье. Они поили его чаем, в то время ещё деликатесным, угощали булками, взяв которые, он разбрасывал впоследствии по площади, объясняя это тем, что хлеб необходим для птиц и собак - Божьих тварей; чай он иногда выпивал, а иногда усиленно дул на чашку до тех пор, пока не выдувал весь и выходил из-за стола, не проронив ни слова. Последнее обстоятельство рассматривалось горожанами как дурное предзнаменование. Однажды прозорливца спросили: выживет ли девочка, находившаяся в горячке? Блаженный внимательно взглянул на ребёнка, зажёг свечку, задул, вновь зажёг и повторил это трижды. Знаки юродивого истолковали как предзнаменование скорой смерти, что вскоре и произошло.

Среди других особенностей ясновидящего называли также способность угадывать дом, который посетила смерть. Не извещаемый никем прорицатель приходил неожиданно в такую семью, читал заупокойные молитвы и после также внезапно уходил, не беря себе никакой мзды. Таким образом, само таинственное появление провидца истолковывалось многими как предвещание знаменательных событий свыше. Изумлённые прозорливостью отшельника люди (в том числе местные помещики) вновь стали предпринимать попытки встретить прозорливца и получить наставление, совет и молитвы от него, но Иван Яковлевич по-прежнему старался уклониться от любопытных, а появлялся только в исключительных случаях, и такие случаи Р. А. Наумов называет не просто посещениями, а явлениями.

Наступила зима 1811 года. В очередной раз крестьяне, приносившие хлеб юродивому чудотворцу, напомнили ему о том, что тот одевается не по погоде, на что в ответ услышали: "Подождите год-годик, и жарко будет, и мёрзнуть станете". В войну 1812 года Смоленск оказался на оккупированной французской армией территории. Корейшу встречали бродившим по опустевшему городу, вымаливающим милостыню, которой он не забывал поделиться с такими же, как и он, обездоленными бродягами. Иван Яковлевич помогал разрозненным русским ополченцам, рассеянным по смоленским лесам, вселял уверенность в близость победы русской армии. Есть сведения, что точно также позднее юродивый оказывал христианское милосердие и отступавшим частям французов, поскольку его видели бредущим в арьергарде наполеоновской армии, от которой по другим источникам бедолаге приходилось выслушивать немало шуток в свой адрес. Казачьим разъездом он был задержан и доставлен в штаб для дознания в качестве вражеского лазутчика, но вскоре недоразумение выяснилось, и убогий заступник некогда непобедимой армии Наполеона благодаря ходатайству хорошо его знавших смолян был с Богом отпущен.

Существуют две легенды о том, как Иван Яковлевич Корейша был признан помешанным. Каждая из них бытует в нескольких вариантах. Ещё накануне войны 1812 года (у Прыжова и Пыляева около 1815 года) в Смоленске появился не то богатый и знатный петербургский чиновник с инспекцией, не то офицер полка, квартировавшего в Духовщинском уезде (у Прыжова и следовавшего ему Пыляева - ветеран войны 1812 года), которому приглянулась дочь местного помещика (варианты - дочь бедной купеческой вдовы, дочь богатой и знатной барыни). Перед свадьбой родитель (или родительница; у Прыжова и Пыляева это делает сама невеста вместе со своей матерью в 1817 году) решает спросить совета блаженного, будет ли счастье в этом браке (в легенде с чиновником жених был в возрасте и, соблазняя девушку, солгал невесте, что он холост, он предлагал ей обвенчаться в Петербурге, куда обещал непременно взять её с собой).

Ответ Корейши, отличаясь в деталях, был отрицательным. Бедной вдове он сказал следующее о богатом женихе-чиновнике: "Не верьте ему! Какое венчание? Он женат, и у него двое детей дома!" Ответ помещику гласил: "Дурно с арестантом в Сибири - вор вором и будет". Ответ невесте: "Разбойники! Воры! Бей! Бей!" Возможно, вариант Прыжова-Пыляева содержал в себе элементы стилизации манеры "позднего Корейши", когда речь юродивого отличалась нарочитой невразумительностью и аффектированностью.

Дальнейшее развитие событий происходило следующим образом (не исключено, что речь идёт о разных апокрифах): вдова задала чиновнику вопрос о жене и детях, оставленных в Санкт-Петербурге, после чего незадачливый жених пришёл в смятение и вынужден был ретироваться. Перед ним были закрыты двери и других смоленских семей, чьи дочери были на выданье. Опозоренный на весь город чиновник в бессильной злобе бесславно покинул Смоленск. Перед отъездом из губернии он сумел выяснить причину своего фиаско. Раздосадованный неудачей обольститель поклялся жестоко расквитаться с "огородным пророком" и будто бы действительно искалечил чересчур прозорливого юродивого, переломав ему ноги.

Затем влюбчивый сановник прибег к своему служебному положению инспектора и подал прошение о том, что в инспектируемом им губернском Смоленске обнаружен буйный помешанный, представляющий опасность для местного гражданского населения, за действиями которого не осуществляется необходимого контроля, а безумные речи самозванного оракула вселяют смуту среди необразованных обывателей, вводя их в искушение и суеверие, опорочивая власть и её добропорядочных представителей. Автором прошения предлагалось во избежание халатной беспечности изолировать сумасшедшего в соответствующем учреждении. При этом сам источник, который повествует об этом эпизоде в жизни провидца, не считает его вполне достоверным.

В вариантах предания с военным дело заканчивается жалобой от обиженного жениха смоленскому губернатору, переломом ног Корейши и отправкой его в сумасшедший дом. Несостоявшийся жених впоследствии, по предсказанию юродивого, оказывается вором, а несостоявшаяся невеста покидает мир, уйдя в монастырь, где становится игуменьей, и оттуда затем она в течение двадцати лет ведёт переписку со своим разлучником - Иваном Яковлевичем Корейшей. По-видимому, какие-то реальные предпосылки этой легенды всё же существовали, поскольку Прыжов называет аббревиатуры, видимо, известных его современникам имён: "Рассказывают, что женихом здесь был не Э-ъ, а К-, который впоследствии действительно оказался вором. Неужели в целом Смоленске не найдется ни одного человека, который собрал бы там все рассказы про Ивана и восстановил их в настоящем виде!".

В варианте офицера-жениха и отца-помещика существуют важные уточнения. Там тоже не обошлось без увечья Корейше от военного, но добавляется, что пророческое предсказание сбылось уже после кампании 1812 года, а покалечивший его офицер поплатился, в конце концов, судом за растрату казённых денег (он был полковым казначеем) и ссылкой на сибирскую каторгу, наказанный лишением всех чинов и прав состояния. Изувеченный блаженный был найден местными жителями в лесу окровавленным и отвезён в городскую больницу Смоленска, где находился на излечении четыре месяца, пока не вышел из неё в день оккупации города французами. Такова была цена некоторых предсказаний смоленского страстотерпца.

Существует и более достоверная версия водворения Ивана Яковлевича Корейши в больницу. По окончании войны Корейша на правах юродивого обличал смоленских чиновников в расхищении ими ста пятидесяти тысяч рублей, отпущенных императором Александром I на восстановление разрушенного войной Смоленска. Тема эта сама по себе не заключала в себе ничего необычного и давно обсуждалась согражданами кулуарно. Для Корейши отличие состояло лишь в том, что он выступал открыто и нелицеприятно, без стеснения упрекая чиновников в казнокрадстве.

Однажды пафос обличителя и прорицателя обратился именно на того вельможу, который занимался распределением выделенных казной Смоленску средств. Когда тот проходил по центральному городскому бульвару, Корейша остановил его со словами: "Что ты спесивишься? Ты награждён за смерть - десятки повымерли", - и показал на орден, висевший на нём. Такое прямодушие покоробило и оскорбило сановника. Он распорядился задержать правдолюбца, поместить его в городскую тюрьму до решения суда о дерзком наговоре на государственного служащего. Свидетели этого происшествия попытались вступиться за юродивого, но власти решили до выяснения всех обстоятельств дела и во избежание рецидивов изолировать сомнительного пророка от общества.

Пребывание юродивого в тюрьме вызвало недовольство горожан, поскольку уже в то время он пользовался любовью, уважением и был предметом своеобразной гордости смолян. Иван Яковлевич был доставлен в Смоленское губернское управление для освидетельствования. На вопросы чиновников он отвечал в своей только ему присущей манере, то есть несколько уклончиво, порой невнятно, аллегорично, о себе рассказывая в третьем лице. Чиновникам этого было вполне достаточно, чтобы признать его невменяемым и на основании Указа Смоленского губернского правления от 4 (17) февраля 1813 года направить в городскую больницу Смоленска, ту самую, где по преданию он уже находился за полгода до этого с переломом ног.

Данный Указ категорически предписывал исключать контакты больного с посетителями, однако все меры властей привели к обратному результату, увеличив сочувствие к "пострадавшему за правду" блаженному. Желающие навестить городского чудотворца находили любой способ, чтобы проникнуть в больницу. Репутация неустрашимого мученика, пророка, обличителя мздоимцев и казнокрадов только увеличивалась день ото дня. Ропот негодования против действия властей, массовые подкупы больничного персонала с целью допуска к опальному юродивому привели к тому, что в июне 1815 года Смоленское губернское правление вынуждено было отменить Указ о недопуске посетителей к Корейше. "Проблема Корейши" на несколько лет стала одной из ключевых для губернских властей. Держать его в обычной больнице более не представлялось возможным, а специализированной психиатрической лечебницы в маленьком провинциальном Смоленске не существовало. Слухи о необыкновенном юродивом уже давно донеслись до столицы, откуда начали поступать запросы на действия местных чиновников.

Смоленским властям не оставалось ничего другого, как найти способ избавиться от тяготившего их больного. С этой целью в октябре 1816 года смоленский гражданский губернатор обратился с отношением к московскому военному генерал-губернатору на предмет наличия свободных коек в московском покое для психически больных - впоследствии Московская Преображенская больница. Свободное место отыскалось только год спустя, и в октябре 1817 года Ивана Яковлевича направили в Приказ общественного призрения в Москве. Всё произошло ночью, без лишнего шума, юродивого посадили связанным в телегу, укрыв от посторонних глаз рогожей, опасаясь ропота возмущённых горожан. Из Приказа общественного призрения под конвоем он отправился в московский доллхауз.

Вот как несколько меланхолично, но не без своеобразного юмора и поэзии описывал в третьем лице своё скорбное путешествие из Смоленска в Москву сам Корейша:

Когда суждено было Ивану Яковлевичу переправляться в Москву, то ему предоставили и лошадь, но только о трёх ногах, четвёртая была сломана. Конечно, по причине лишения сил, несчастное животное выдерживало всеобщее осуждение, питаясь более прохладою собственных слёз, нежели травкою. При таком изнурённом её положении мы обязаны были своей благодарностью благотворному зефиру, по Божьему попущению, принявшему в нас участие. Ослабевшая лошадь едва могла передвигать три ноги, а четвертую поднимал зефир и, продолжая так путь, достигли мы Москвы, а октября 17 взошли и в больницу. Это начало скорбям. Возчик мой передал обо мне обвинительный акт, и в тот же день, по приказу строжайшего повеления, Ивана Яковлевича опустили в подвал, находящийся в женском отделении. В сообразность с помещением дали ему и прислугу, которая, по сердоболию своему, соломы сырой пук бросила, говоря: чего же ему ещё? Дорогой и этого не видал; да вот ещё корми его всякий день, подавай воды с хлебом, а в бане жил, что ел? Погоди, я сумею откормить тебя - у меня забудешь прорицать!

Весь остаток своей жизни, почти сорок четыре года, провёл Корейша в стенах лечебного учреждения, которое в разные годы называлось Московский Доллхауз, Московская Преображенская больница, Московская психиатрическая больница № 3 имени Гиляровского. Первые годы пребывания Ивана Яковлевича в больнице биографы описывают в самых мрачных красках, изображая жизнь пациента как житие блаженного мученика и терпеливца, полную горя, лишений и истязаний. Праведника бросили в сырой подвал отделения для буйных помешанных на пук сырой соломы, приковав толстой металлической цепью в углу подвала женского отделения.

Лечения как такового в этом "сумасшедшем доме" не осуществлялось, а если и осуществлялось, то своими методами, которые оставил в своих описаниях главный врач больницы доктор Кибальтиц (Кибальчич), оно вселяло в несчастных ещё больший страх: пиявки к вискам или к заднему проходу, холод на голову, кровопускание, рвотный винный камень, различного рода слабительные (белена, сладкая ртуть), прожоги на руках (cauteres) и т. д. Больные были отданы во власть свирепых санитаров, кормили пациентов преимущественно хлебом и водой. Тем не менее для блаженного Ивана Яковлевича, искавшего места для подвига смирения и аскетизма, подвал "безумного дома" оказывается именно такой своеобразной кельей. Но по мнению биографов подвижника, смирение - не единственный его подвиг: "Осуждением на заключение в больницу блж. Иоанн был как бы уподоблен духовно прп. Арсению Великому, скрывавшемуся от мира в пустыне и выведенному Богом к людям для спасения погибающих. Где бы иначе несчастные больные, оставленные родственниками и обществом нашли ещё такого молитвенника и попечителя об их телесных и духовных нуждах, причём ценою собственного имени, благополучия и здоровья? И где бы холодное к духовным вопросам общество того времени нашло такого обличителя и врачевателя язв греховных?" В этой юдоли слёз блаженный придумал самому себе поэтичное прозвище, которым начал подписываться, - Студент холодных вод (иногда хладных или прохладных вод).

По мнению историков Преображенской больницы, в первые годы своего существования заведение представляло собой самую горькую и безотрадную картину русской неурядицы. Это было что-то среднее между безобразной тюрьмой и грязной ночлежкой. В этих условиях там были вынуждены содержаться больные, полураздетые и полуголодные. Буйные больные приковывались цепями к столбам и в таком положении оставались по нескольку месяцев. Печи не топились, разбитые стёкла заклеивались бумагой, спали вповалку на грязных подстилках в палатах, коридорах и на лестницах, тюфяков не было. Продовольствие доставлялось на пожертвования местного купечества и в значительной мере оседало у персонала.

Прежний Указ Смоленского губернского правления о запрещении посещения юродивого вдруг снова обрёл прежнюю силу, поэтому Корейша содержался изолированно от остальных больных, но особого "помешательства" не проявлял, если таковым не считать желание самоизнурения, которое, по словам смотрителя Боголюбова и священника Екатерининского Богадельного дома, проявлялось в ежедневном разбивании молотком камней и стекла, доставлявшихся в лечебницу по его просьбе, - таким образом он якобы изгонял бесов, въявь "сокрушая" людские пороки. Спать Иван Яковлевич сразу же привык на голом полу и ничем не укрываясь (наблюдения о поведении юродивого в Смоленской больнице биографам неизвестны). Любопытную манеру принятия им пищи отмечают многие очевидцы: приносимую ему на завтрак, обед, ужин еду он превращал в месиво и в таком виде ел сам и угощал ею окружающих.

Не замедлили себя ждать и другие необъяснимые происшествия со смоленским чудаком. На третий день после поступления Корейши в лечебницу смотритель Боголюбов намеревался спросить Ивана Яковлевича о своей больной дочери, но тот упредил его с вопросом: "Ох, больно, жалко! Ох, корь, корь - три дня помечется, повысыпит - на третий день здоровье". Диагноз кори был подтверждён лечащим врачом через два часа, правда, выздоровление наступило на девятый день. Опять же со слов Боголюбова, 19 февраля 1819 года Корейша позвал смотрителя к себе в палату и, когда Боголюбов вошёл, закричал на него: "Прими странника в дом!" Вечером к больнице подъехал посетитель, оказавшийся родным братом блаженного, протоиереем города Павловска Павлом Корейшей. Не видя и не слыша своего брата из-за запертой двери, Иван начал стучать в дверь и звать Павла по имени. Дежурный служитель рассказал больничному персоналу и своим близким этот случай, те разнесли новость по всей Москве, в конце концов, повторилась та же самая история, что и в Смоленске: к юродивому потянулись толпы любопытных. Больничный надзиратель Иголкин впускал паломников после врачебного обхода с чёрного хода по одному, собирая с посетителей мзду за получасовой визит. Так продолжалось с 1822 по 1828 год.

В числе любопытных оказалась и жена московского генерал-губернатора Д. В. Голицына Татьяна Васильевна Голицына. Вопрос, который она задала юродивому, был следующий: "Где находится в настоящее время муж мой?" Иван Яковлевич назвал ей дом. Приехав домой, княгиня Голицына переговорила с князем и убедилась в правоте Корейши. Это происшествие имело благоприятные для Ивана Яковлевича последствия. Кончилось одиннадцатилетнее "лечение строго режима", контроль за посетителями Корейши (и за предпринимательством надзирателя Иголкина) ослаб. Ревизия 1828 года выявила факты недобросовестности и беззакония со стороны персонала больницы, руководимого Зиновием Ивановичем Кибальчичем. Вскоре главным врачом назначают действительного тайного советника и доктора медицины В. Ф. Саблера. Полицейский смотритель Боголюбов получает отставку.

При Саблере больница преобразилась. Изучив состояние дел в лечебнице, главный врач распорядился перевести пациентов из подвала наверх, обновился медперсонал, в 1832 году началась Пинелевская реформа, первая в России. Она заключалась в освобождении больных от цепей. Отныне больницей формально руководило не полицейское ведомство в лице смотрителя, а главный врач. В 1834 году окончательно были отставлены цепи, введена лечебная трудотерапия, на каждого больного стали заводить "скорбные листы" - история болезни, появились врачи-ординаторы. В конце концов, бывший доллхаус в 1838 году стал называться Преображенской больницей. Иван Яковлевич получил отдельную просторную палату, но гуманные нововведения Саблера встретил в штыки, скинув с постели чистое бельё на пол и, примостившись в углу, оградил себя чертой, которую никогда не преступал сам и которую не позволял преступать никому. Его никто не видел сидящим. Посетителей он принимал стоя или лёжа. Писал он также стоя.

Видя феноменальную популярность Корейши и отдавая себе отчёт в тщетности попыток ограничить доступ к нему, Саблер решил узаконить свободные посещения юродивого. С этой целью он обращается с ходатайством к генерал-губернатору Дмитрию Владимировичу Голицыну и в 1833 году такое разрешение получает. В этом году было официально утверждено новое положение о Доллхаузе. Согласно этому положению в больнице был разрешён платный доступ посторонних посетителей к Ивану Яковлевичу Корейше, цена устанавливалась двадцать копеек серебром. Вырученные средства (а их было собрано за всё время нахождения в больнице Ивана Яковлевича несколько тысяч рублей) направлялись на благоустройство больницы (музыкальные инструменты и даже бильярд), улучшение питания, обеспечение лекарствами больных. Таким образом, Корейша стал первым в истории "коммерческим" больным, принося доход лечебному заведению не в виде платы за своё содержание (средства на это отпускались из казны), а самим фактом своего нахождения в больнице, которая обрекла его на пожизненное пребывание там.

Сделавшись теперь уже московской достопримечательностью, юродивый попросил, чтобы с малоимущих посетителей денег не брали совсем, наоборот, он делился с ними приношениями богатых. Состоятельным визитёрам, желавшим жертвовать лично ему, Корейша показывал на общую больничную кружку, демонстрируя тем самым своё бескорыстие и нетребовательность. Как исключение он принимал калачи, яблоки и нюхательный табак, которые тут же "освящал" в своих руках и раздавал эти чудотворные дары своим гостям. Другой мемуарист свидетельствует, что столь ценимый юродивым нюхательный табак доставлялся ему в таком количестве, что больничная администрация имела возможность реализовывать его пудами обратно в табачные лавки, после чего он снова попадал в больницу вместе с новыми приношениями. Табак этот блаженный нюхал, жевал, посыпал им вокруг себя, а также себе на свою лысую голову.

Его нетребовательность к себе граничила с полной нечистоплотностью. Палата, где находился больной, была необыкновенно грязная, при этом, по настоянию Ивана Яковлевича, она почти никогда не убиралась, а нечистотам юродивого находилось самое разнообразное применение. По воспоминаниям доктора Дюмуляна (Демулена), помещение Корейши походило на логово животного, а не на медицинскую палату. "Сам Иван Яковлевич лежал на полу, на слое песка, прикрытый лоскутным и настолько грязным одеялом, что от одного его вида тошнота подступала к горлу… а грудь покрыта волосами и грязью. Подушки тоже покрыты грязью и жуткими слоями сала".

В этом же описании Корейша предстаёт плешивым, с остатками курчавых волос вокруг лысины. Напротив его лежанки располагался диван для посетителей. У дверей, перед входом в палату, стояла кружка для пожертвований больнице. Общение с посетителями происходило либо обменом записками, либо обычными репликами, но в любом случае вопрошающий не был застрахован от невнятного, "тёмного" ответа, гости зачастую слышали глухое, бессвязное бормотание или просто ответ невпопад. Биографы рассказывают, что юродивый мог порой грубо издеваться над своими гостями: молодых девушек посадить к себе на колени, а пожилым женщинам говорить скабрезности, заворачивать им платья, облить или обмазать их, кидался всем, что попадалось под руку, или наоборот заставлял посетителей убирать за собой, а то и просто вываливал еду гостю на голову. Заезжий доктор был крайне удивлён увиденным: "Странно, что такой грязный человек, вызывающий омерзение, был объектом поклонения". Но посетительниц Корейшы не смущала подобная экстравагантность, наоборот, всё происходящее они понимали по-другому, пытаясь отыскать в эксцентрических выходках блаженного подлинный аллегорический смысл.

Поскольку мочился Иван Яковлевич под себя, то санитары вынуждены были посыпать его отправления песком. Песок этот считался целительным в среде почитательниц Ивана Яковлевича, которые его утилизировали в надежде излечения от всевозможных заболеваний. Позднее, уже после смерти чудотворца, чтобы не разочаровывать приходящих издалека за целебным песком посетителей, находчивые сторожа наладили изготовление "целебного песка" собственными средствами и продавали как настоящий. Суеверие было настолько сильным, что покупатели, не замечая подмены, по-прежнему находили целебные свойства в этом песке.. По воспоминаниям И. Г. Прыжова:

В его палате стены уставлены множеством икон, словно часовня какая… Направо в углу, на полу, лежит Иван Яковлевич, закрытый до половины одеялом. Он может ходить, но несколько лет уж предпочитает лежать. На всех других больных надето бельё из полотна, а у Ивана Яковлевича из темноватого ситца. И этот тёмный цвет белья, и обычай Ивана Яковлевича совершать все отправления, как-то: обеды, ужины (он всё ест руками и об себя обтирается) - всё это делает из его постели какую-то тёмно-грязную массу, к которой трудно подойти. Лежит он на спине, сложив руки на груди. Ему около 80 лет. Лоб высокий, голова лысая, лицо какое-то придавленное и так неприятно, что у меня не достало духу его рассмотреть. Он молчит или почти не отвечает на все предлагаемые ему вопросы…

Особенное положение Корейши как больного подчёркивалось администрацией больницы не только ситцевым бельём, но и специально отведённым для него прислужником по имени Миронка, в чьи обязанности входило в том числе ежедневно приносить в вёдрах юродивому булыжники с бутылками и забирать от него раздробленные в прах в процессе "истребления бесов" камни и стекло. Мирон провёл много лет рядом с Иваном Яковлевичем, выполняя самые разнообразные, порой экстравагантные поручения блаженного. Ясновидящий предсказал своему служителю умереть вслед за кончиной самого Корейши.

И. Г. Прыжов упоминает также о том, что юродивому не была запрещена за обедом и ужином водка. Под старость, когда прорицатель не мог уже самостоятельно писать записки своим посетителям, это за него делал специально приставленный к нему богадельный дьякон, который в то же время собирал материалы для будущего жития блаженного. Психиатрическое заключение в скорбном листе юродивого гласило: деменция (или слабоумие), этиология заболевания была обозначена как mania occupotio mentis in libro (или помрачение на почве избыточного увлечения чтением), своеобразное "горе от ума", как отмечают его биографы. Прогноз излечиваемости больного: "некурабельный" - не поддающийся лечению. Такой диагноз не оставлял пациенту никаких шансов на возвращение из психиатрической больницы.

В то же время биограф Корейши А. Ф. Киреев свидетельствует о том, что юродивый не был лишён юмора, примеры которого он приводит в своей книге. Зато из больничной кружки, установленной возле палаты почётного больного, извлекалось в среднем до двухсот рублей каждый месяц (по утверждению Р. А. Наумова, легендарная кружка до сих пор находится в этой больнице). Доктор Демулен сообщает мнение В. Ф. Саблера 1856 года: "Мы очень бедны; если бы не Иван Яковлевич - не знаю, как бы мы сводили концы с концами". Пожертвования поступали и деньгами, и одеждой, и провизией. По сути, содержание всей больницы зависело от Ивана Яковлевича.

Ежедневно блаженного посещали до 60 посетителей ("Новый энциклопедический словарь Брокгауза" называет цифру в 100 человек), преимущественно женщины, монотонное пророчествование о женихах, младенцах, болезнях, покражах и природных катаклизмах утомляло провидца. Поэтому, будучи уже глубоким стариком, не представлявшим никакой опасности для окружающих, Корейша по просьбе своей племянницы диаконицы Марии обратился с ходатайством о собственном освобождении из больницы. Быть может, он и сам не рассчитывал на положительный ответ, но когда разрешение было получено, Иван Яковлевич категорично заявил: "Никуда идти не хочу, а тем более в ад", подразумевая под адом мирскую жизнь за пределами больничной ограды.

Под конец жизни известность Корейши стала общероссийской, о нём писали газеты и журналы, на поклонение "московскому пророку" приезжали со всех концов страны. Известно, что ещё в страстную субботу 1861 года, приобщившись святых Христовых тайн, блаженный угодник воскликнул: "Поздравляю вас с Новым годом, с утренней авророй!". Эти слова были истолкованы позднее как предвестие собственной скорой смерти. В последние свои дни старец перестал вставать с постели, но по-прежнему принимал посетителей и делал это до самого своего конца.

За несколько дней до смерти он простудился и сильно кашлял (по другой информации, Иван Яковлевич умер от водянки). Он по-прежнему спал на полу и без подушки, а не на кровати. За восемь дней до кончины, по словам биографов, предвидя свою смерть, он попросил приготовить ему уху из восьми рыбин. За день перед тем, как умереть, он перестал давать письменные ответы посетителям. В последнюю свою ночь он лёг ногами к образам, наутро пригласил священника для соборования и приобщения святых тайн, и это было уже второе его соборование и второе приобщение святых тайн. Из последних слов его посетители слышали следующее: "Не плачьте, Ангел надо мною". Легенда гласит, что в день смерти 6 сентября 1861 года он с усилием принял всех посетителей, а когда Ивана Яковлевича покинула последняя посетительница, он поднял руку и явственно произнёс: "Спаситеся, спаситеся, спасена буди вся земля!". После этих слов он умер.

Московский митрополит Филарет (Дроздов), узнав о смерти блаженного, спросил: "Что, скончался труженик?" Затем, прослезившись и перекрестившись, сказал во всеуслышание: "Помяни его Господи во Царствии Твоем". Филарет принялся выяснять предсмертную волю Ивана Яковлевича для того, чтобы решить вопрос о месте его захоронения, на что ему было доложено, что однажды угодник, воздев руки кверху, воскликнул: "Вижу отца Леонтия в неприступном свете" (речь шла о его бывшем духовном ученике, иеромонахе Покровского монастыря). Филарет истолковал эти слова блаженного как желание быть похоронённым в Покровском монастыре, после чего были сделаны необходимые приготовления и выкопана могила. Это решение митрополита Филарета порадовало настоятеля и всю братию монастыря.

Однако тела старца не могли предать земле в течение пяти дней, поскольку сразу несколько обителей претендовали на право похоронить его у себя. Предлагалось сделать это на родине в Смоленске, или в Алексеевском женском монастыре. В дело вмешался некто полковник Заливкин, которому удалось уговорить Филарета разрешить похоронить тело Ивана Яковлевича в селе Черкизове, при этом полковник полностью взял на себя все расходы по захоронению. Причина усердия Заливкина состояла в том, что ему, бывшему ревностному католику, Корейша трижды являлся в видениях, после чего Заливкин (Заливский) принял православную веру и впоследствии был миропомазан самим митрополитом Филаретом.

Другой весомой причиной решения митрополита была просьба племянницы блаженного - Марии, бывшей замужем за дьяконом храма Ильи Пророка в Черкизове. Биограф сообщает, что гроб с телом покойного юродивого из больницы был вынесен с чёрной лестницы в сопровождении В. Ф. Саблера и прочего персонала во избежание осложнений со стороны душевнобольных, считавших Корейшу своим благодетелем. Множество экипажей провожало усопшего, несмотря на длинный и грязный путь, большое количество приверженцев блаженного следовали за гробом. Его тело было похоронено с правой стороны от центрального входа церкви во имя Ильи Пророка. Вот как описывает современник похороны Ивана Яковлевича:
В продолжение пяти дней, отслужено более двухсот панихид; Псалтырь читали монашенки, и от усердия некоторые дамы покойника беспрестанно обкладывали ватой и брали её с чувством благоговения. Овёс играл такую же роль. Цветы, которыми был убран гроб, расхватывали вмиг. Некоторые изуверы, по уверениям многих, отгрызали даже щепки от гроба. Бабы провожали гроб с воем и причитанием. - "На кого ты нас, батюшка, сироти-и-нушек", - это снова пелось и тянулось таким тоном, что звенело в ушах, - "оставил, кто нас без тебя от всяких бед спасёт, кто на ум-разум наставит, батюшка?" Многие ночевали около церкви… Долгое время на могиле служили до двадцати панихид в день.

По мнению ряда источников, похороны юродивого походили на безумие суеверной толпы. Провожать Ивана Яковлевича явилось едва ли не половина Москвы, пришли все такие же "сирые и убогие", как и сам Корейша, нищие, бродяги, пьяницы, кликуши, странники и прочий люмпен-пролетариат, так что погребение превратилось в фарс. Воздух сотрясали причитания искренне верящих в святость усопшего угодника, в приступе религиозной экзальтации верующие падали в обморок.

После того, как Ивана Яковлевича отпели, толпа вернулась вновь к Преображенской больнице и выбрала себе вместо Корейши другого юродивого, который охотно принял на себя эту роль. Некрологи о смерти Ивана Яковлевича Корейши поместили у себя все крупные московские газеты, и даже столичная "Северная пчела" в № 207 опубликовала статью известного журналиста С. П. Колошина "Последние почести Ивану Яковлевичу" (Из частного письма к издателю "Северной пчелы"). Долгое время после смерти Ивана Яковлевича его почитали как святого. И ныне, в день его кончины 19 сентября, всякий раз, когда причт храма Ильи Пророка совершает панихиду по Ивану Корейше, прихожане приходят почтить его память.

Перед началом Крымской войны, как и ранее перед Отечественной войной, Иван Яковлевич предлагал засушивать сухари, готовить бинты, щипать корпию. Е. Филякова и В. Меньшов отмечают, что Корейша был популярен не только в среде мещанства и архаичного по своим взглядам замоскворецкого купечества; нередко его навещали представители московской и петербургской знати, представители образованного общества и различные чиновники. В. Ф. Саблер следующим образом передает эпизод, который произошел с Иваном Яковлевичем при посещении юродивого "некой госпожой Ланской" - получив согласие Корейши на визит этой дамы, Василий Фёдорович был озадачен поведением юродивого: во время приёма последний молчал и только просил доктора снять левый сапог, добавляя: "Узок больно". Некоторое время Саблер игнорировал данное обращение, однако в конечном итоге уступил личной просьбе Ланской и снял сапог. После этого Иван Яковлевич начал говорить, а Саблеру пришлось стоять весь разговор на одной ноге. После работы, когда доктор возвращался домой в коляске, лошади неожиданно понесли - не справившийся с лошадью кучер и испуганный пассажир выпрыгнули из коляски; Василий Фёдорович сломал себе левую ногу - чтобы снять сапог с сильно распухшей ноги, обувь пришлось разрезать. Некоторое время спустя Ланская напомнила Саблеру о "предсказании" с сапогом.

А. Ф. Киреев в своей книге о Корейше также привёл несколько примеров приписываемых юродивому чудес: Иван Яковлевич предсказал Кирееву имя его будущей жены, излечил его от холеры, его отцу предугадал прибыль в размере 1800 рублей, предсказал скорую смерть слуги Киреевых Артёма и т. п. Один человек, по рассказу Киреева, решил предпринять грандиозное строительство и пришёл к Корейше спросить, сколько ему нужно приобрести земли, на что юродивый ответил: не больше трёх аршин. Вскоре этот человек скончался. Поскольку подобных эпизодов известно несколько десятков, не всегда можно установить, является ли их итог результатом внушения Корейши своим посетителям.

Р. А. Наумов приводит примеры ясновидения, приписываемого блаженному. Приезжает к юродивому богатая дама и спрашивает, когда ждать ей мужа. В ответ Корейша прослезился, на что дама рассердилась, а юродивый спросил её: "Вдовица! Вдовица! Почему в цветном, а не в чёрном?" Приехав домой, дама находит письмо, извещавшее её о том, что муж её умер от апоплексического удара в дороге. Р. А. Наумов утверждает, что "часто Иван Яковлевич отвечал не на вопрос, а на мысль приходившего к нему".

В другом описываемом случае некий господин Волхов (Волохов) решил испытать ясновидческие способности юродивого и спросил его, не будучи женатым, когда супруга вернётся из столицы. Иван Яковлевич ответил Волхову, что тот вовсе не женат, но в ближайшее время будет женатым. Затем он описал его будущую жизнь на несколько десятков лет вперёд, сделав это на греческом языке и по-латыни, по-русски добавив: "Живи как живешь, трудись как трудился, и хорошо тебе будет". Волхов был удивлён указанием на его холостое положение, а остальному не придал значения. Спустя десять лет он стал убеждаться в правоте Корейши и стал засыпать его записками с вопросами. Только в 1846 году Иван Яковлевич написал Волхову, что ответит исключительно при личной встрече. Когда приехавший в больницу Волхов подошёл к двери в палату и собрался её открыть, он услышал голос юродивого: "Вот двадцать пять лет не видались и увидимся опять". Когда Волхов вошёл, Корейша воскликнул: "Двадцать пять лет мы с тобой не видались, дедушка". Он подробно рассказал Волхову события, которые произошли с тем за прошедшее с последней встречи время.

Наумов приводит множество случаев исцелений, связываемых с медицинскими способностями Корейши или с препаратами, получившими его "освящение". Так, игуменье Влахернской обители Иван Яковлевич посоветовал натирать ноги на ночь уксусом, чем исцелил её от ломоты в ногах; приехавшего к нему посетителя с флюсом он также вылечил лампадным маслом и молитвой. И. Г. Прыжов приводит случай, когда одной смоленской барыне Корейша помог исцелить палец, который врачи намеревались ампутировать; женщина решила воспользоваться табаком от Ивана Яковлевича, и палец удалось спасти. По заключению этой смолянки, "все медики шарлатаны, а Иван Яковлевич - святой". Некая княгиня В. тяжело болела - врачи чувствовали своё бессилие; она обратилась за помощью к Корейше, который неожиданно ударил женщину по животу двумя яблоками. Княгиня упала в обморок от боли - на следующий день она "чудесным образом" выздоровела. Из своих семейных воспоминаний Прыжов приводит следующий случай: однажды его бабушка отправилась к юродивому со своей шутихой Лизаветой Ивановной, у которой болела голова. Увидев шутиху во дворе больницы, прогуливавшийся Иван Яковлевич повалил её на землю и, усевшись верхом на девушку, стал бить её по голове мочёным яблоком до тех пор, пока окончательно не раскрошил его. Оригинальное средство Корейши помогло.

Данный эпизод из жизни юродивого в переработанном виде он вошёл в роман Ф. М. Достоевского "Бесы", только у Достоевского Семён Яковлевич бросался не яблоками, а картофелинами. Ряд источников утверждает, что принимал юродивый далеко не всех, а некоторых и просто прогонял, не стесняясь в выражениях. К примеру, когда одна известная некогда красавица-купчиха приехала за советом к юродивому, вместо совета Корейша задрал ей подол и произнёс: "Всё растрясла, поди прочь!". Тем не менее, подобные инциденты купчих не обескураживали - они с благоговением выслушивали всю брань и продолжали широкими жестами преподносить юродивому всевозможные подарками. Корейше приводили на благословение детей, горькие пьяницы приходили к нему со своим недугом и получали желанное избавление, пишет Наумов, но в целом подход Ивана Яковлевича к посетителям был избирательным.

В Преображенской больнице Корейшу посещали историк Михаил Погодин, духовный отец Гоголя Матфей Константиновский и филолог Фёдор Буслаев. В 1845 году двадцатисемилетний Ф. И. Буслаев (будущий академик) обратился к юродивому с запиской: "Батюшка, Иван Яковлевич, благословите Феодора и не оставьте его в Ваших святых молитвах. Скажите, будет ли он благополучен. Скоро ли женится". Ответ Корейши был следующий: "1845 рока мца декемрея ХIV дня ко Господу молитесь да в адских полех совершенно исцелитесь. А женится не скороу. А животу пудет здоровоу студент просвещения…". Таким образом, полагает В. И. Мельник, Иван Яковлевич угадал в молодом человеке будущего крупного учёного.

Среди прочих почитателей Корейши Прыжов называет гофмаршала графа В. Д. Олсуфьева, князя Алексея Долгорукого. По существующим легендам, юродивого навестил даже император Николай I. Подойдя к ложу блаженного, государь спросил его, почему тот лежит и не встаёт. Ответ ясновидящего был таким: "И ты, как ни велик и ни грозен, а тоже ляжешь и не встанешь!" Дальнейший разговор происходил с глазу на глаз, пробыв у юродивого минут пятнадцать, царь вышел от провидца пасмурный и взволнованный. После этого визита государя, по преданию, на содержание больницы было обращено большее внимание. Однажды, накануне самой кончины Николая I, блаженный был как-то особенно удручён, грустен, посматривал с тревогой на иконы, пока не сказал с плачем: "Нет у нас, детушки, более царя, уволен раб от господей своих, он теперь как лебедь на водах". На следующий день весть о кончине императора подтвердилась.

Вслед за императором в больницу прибыл известный своим самодурством московский генерал-губернатор граф А. А. Закревский, при появлении которого Иван Яковлевич сказал: "Ой, говори ты, пожалуйста, потише… Слишком уж тебя слышно!… Оглушил совсем!". Отвернувшись от генерал-губернатора, юродивый обратился к больничному начальству: "Глуп я, други мои милые… Совсем глуп! Залез на верхушку да и думаю, что выше меня уж и нет никого! Дочь я себе вырастил на позор… Одна она у меня… а, кроме стыда, нет мне от неё ничего… Шляется как… (поток нецензурной брани), а я, дурак, и унять не могу! Где уж мне, дураку, другими править, коли я сам за собою управиться не умею? Навешаю на себя всяких цац, да и хожу, распустя хвост, как петух индейский… Только тогда и опомнюсь, как вверх ногами полечу…". Всем присутствующим, отмечает Соколова, стало ясно, что этот бесцеремонный выпад имел в виду генерал-губернатора и его дочь, графиню Лидию Арсеньевну Нессельроде, которая вышла замуж во второй раз, не получив от церкви развода с первым мужем - сыном графа К. В. Нессельроде.

Арсений Андреевич спросил юродивого, чем тот болен, на что получил ответ: "Пыжусь всё… Надуваюсь… Лопнуть собираюсь…". Когда посрамлённый генерал-губернатор Москвы покидал палату больного, Корейша ещё напоследок закудахтал по-петушиному и крикнул: "Фу ты! Ну ты! Прочь поди!". В своём положении безумного, пишет А. И. Соколова, Иван Яковлевич уже не ожидал никаких репрессий со стороны власти, как было ранее в Смоленске.

Иван Корейша в русской литературе

Льву Николаевичу Толстому принадлежит приоритет в разработке литературного образа знаменитого юродивого. Литературный дебют Корейши в качестве персонажа художественного произведения состоялся в повести Толстого "Юность". Иван Яковлевич дважды эпизодически упоминается Толстым под своим собственным именем как привычная примета московского быта того времени. Первый раз в главе "Задушевный разговор с моим другом" разговор о юродивом с повествователем начинает Дмитрий Нехлюдов. Он влюблён в Любовь Сергеевну и рассказывает лирическому герою о том, как Любовь Сергеевна попросила Дмитрия, чтобы он поехал с ней к Ивану Яковлевичу. "Ты слышал, верно, про Ивана Яковлевича, который будто бы сумасшедший, а действительно - замечательный человек. Любовь Сергеевна чрезвычайно религиозна, надо тебе сказать, и понимает совершенно Ивана Яковлевича. Она часто ездит к нему, беседует с ним и даёт ему для бедных деньги, которые сама вырабатывает. Она удивительная женщина, ты увидишь. Ну, я съездил с ней к Ивану Яковлевичу, и очень благодарен ей за то, что видел этого замечательного человека. А матушка никак не хочет понять этого, видит в этом суеверие". Второй раз имя юродивого также бегло всплывает в главе "Я ознакамливаюсь" в споре о суеверии.

Сдержанная манера повествования Толстого передала общераспространённую характеристику юродивого в диалектическом противоречии "будто бы сумасшедший, а действительно - замечательный человек". В. И. Мельник предполагает, что Толстой при написании эпизодов с Корейшей пользовался не собственными наблюдениями, а рассказами о юродивом многочисленных посетителей Ясной Поляны. Повесть Толстого - третья часть знаменитой тетралогии "Четыре эпохи развития" ("Детство", "Отрочество", "Юность", ненаписанная "Молодость") - появилась в первом номере журнала "Современник" за 1857 год. Показательно также именование юродивого по имени-отчеству. У Толстого и многих авторов, писавших о Корейше, фамилия блаженного не упоминается вообще. Очевидно, народной молве Корейша был известен именно как "Иван Яковлевич".

В пьесах А. Н. Островского образ Корейши уже предстаёт несколько ироничным. Пафос отрицания, нигилизма Ивана Прыжова, Василия Курочкина, Леонида Блюммера и многих других шестидесятников возымел своё действие на общественную оценку московского юродивого. Островский, лучше других знавший особенности московского купечества, описывает "тёмное царство", в котором вынуждены существовать герои его пьесы "На всякого мудреца довольно простоты" (1868 г.), таким, что пророческий дар Ивана Яковлевича выступает как необходимый атрибут размеренной купеческой жизни. Софья Игнатьевна Турусина, богатая вдова, её дом неподалёку от Преображенской больницы. Ивана Яковлевича уже нет в живых, но мысль о том, как осложнилась жизнь со смертью прорицателя, не даёт ей покоя: "Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко, просто было жить в Москве при нём. Вот теперь я ночи не сплю, всё думаю, как пристроить Машеньку: ну, ошибёшься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем: съездила, спросила и покойна". В. И. Мельник назвал этот уровень мещански-бытового, спящего сознания "духовной обломовщиной". Иван Яковлевич иронически упоминается в пьесе Островского "Женитьба Бальзаминова", 1861 г.: "…Солидные-то люди, которые себе добра-то желают, за всякой малостью ездят к Ивану Яковличу, в сумасшедший дом, спрашиваться; а мы такое важное дело да без совета сделаем!" (реплика Бальзаминовой).

У Островского, как и у многих его современников, очевидно негативное отношение не столько к самому Корейше, сколько к его почитателям. Это же самое относится к персонажам Ф. М. Достоевского и Н. С. Лескова. Впервые Корейша появляется на страницах произведений Достоевского в 1859 году, в повести "Село Степанчиково и его обитатели" (опубликована в "Отечественных записках", № 11, 12), как лицо нарицательное. При характеристике Фомы Фомича Опискина в начале повести имя юродивого упоминается в крайне пренебрежительном контексте как синоним невежества и шарлатанства: "Генеральша питала к нему (Фоме Опискину) какое-то мистическое уважение, - за что? - неизвестно. Мало-помалу он достиг над всей женской половиной генеральского дома удивительного влияния, отчасти похожего на влияние различных иван-яковличей и тому подобных мудрецов и прорицателей, посещаемых в сумасшедших домах иными барынями, из любительниц".

Повесть писалась в Семипалатинске на исходе десятилетней сибирской ссылки писателя, поэтому Достоевский мог опираться либо на доходивших до него из Москвы слухах, либо на впечатлениях собственной молодости. В. И. Мельник предполагает, что поскольку семья Достоевских была очень набожна, то в детстве писатель мог слышать многочисленные рассказы о юродивом от своих родителей, но устойчивая репутация Корейши как шарлатана формируется в образованном обществе лишь где-то во второй половине 1850-х годов в связи с общими изменениями, которые происходили в жизни страны после Крымской войны и смерти Николая I. Поскольку "Село Степанчиково" Достоевского появилось в печати почти на год раньше работ И. Г. Прыжова, утверждение В. И. Мельника о том, что "после книги Прыжова имя Ивана Яковлевича стало нарицательным в демократической прессе 1860-х гг., а во многом и в литературной среде в целом", неверно. Прыжов лишь подробнее развернул тему, начатую Достоевским.

Работа над романом "Бесы" началась десятилетие спустя, в 1870 году. Увеселительная поездка местного "общества" и сцена с юродивым Семёном Яковлевичем были набросаны писателем одними из первых. Сцена занимает весь второй раздел пятой главы романа "Перед праздником". Смысл сцены - характеризовать "развлечения" представителей губернского общества. Более подробного и более саркастического описания юродивого в русской литературе не встречается. Сведения для описания Семёна Яковлевича, по мнению комментаторов Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, автором взяты из книг И. Г. Прыжова "Житие Ивана Яковлевича" и "26 московских лже-пророков, лже-юродивых, дур и дураков". Во второй книге Прыжов, помимо Ивана Яковлевича, описал ещё одного московского юродивого - Семёна Митрича. Таким образом, предполагают комментаторы, имя персонажа романа могло быть получено в результате контаминации.

Вторым источником для написания образа Семёна Яковлевича комментаторы Достоевского указывают (со ссылкой на слова А. Г. Достоевской) "посещение им известного московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши". Когда писатель навестил Корейшу, до или после ссылки, неизвестно. Ещё один источник по Ивану Яковлевичу - книга инока Парфения "Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле постриженника Св. Горы Афонской". В этой книге отдельная глава посвящена Корейше: "О юродивом Иоанне Яковлевиче". Первое издание труда Парфения вышло в 1855 году, его появление сразу стало литературным событием. В библиотеке Достоевского было второе издание 1856 года: По-видимому, печатный отклик инока Парфения является самым первым упоминанием Ивана Яковлевича Корейши в литературе вообще.

Среди героев Достоевского немало персонажей имеют черты блаженных и юродивых. В лице Семёна Яковлевича эти черты сгущены до предела и окарикатурены. Юродство гротескно вывернуто наизнанку. По сути дела, перед читателем предстаёт не юродивый, а шарлатан, здравый человек, играющий на доверчивости своих поклонников. Поступки Семёна Яковлевича не содержат в себе никакой внутренней последовательности, нарочито бессмысленны: то он милует бедных, то гонит их и милует богатых, то опять наоборот. Но в любом случае предпочтение одного посетителя другому никак не соотносится с их внутренними свойствами. Это именно игра в сумасшествие. Здравость и практичность "юродивого" проявляется в авторской характеристике "проживает на покое, в довольстве и холе". По мнению В. И. Мельника, Достоевским в лице Семёна Яковлевича создаётся ещё один вариант Фомы Опискина. Карикатурная величественность поступков юродивого подчёркивается ироничными описаниями - "откушал уху", "изволит обедать", - и ярко контрастирует с нарочитой эксцентричностью юродивого: "Один Лямшин был у него когда-то прежде и уверял теперь, что тот велел его прогнать метлой и пустил ему вслед собственною рукой двумя большими варёными картофелинами".

Под стать юродивому и толпа, жадная до зрелищ и развлечений от повседневной скуки, готовая ради этого развлечения сама себя обманывать. Истинной веры здесь нет. Заканчивается эта увлекательная экспедиция, в которой принимали участие и главные герои произведения Николай Ставрогин, Пётр Верховенский, Лизавета Николаевна, тем, что одна из наиболее скучающих дам "визгливо вопрошала" юродивого:

- Что же, Семён Яковлевич, неужто не "изречёте" и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала.
- В… тебя, в… тебя!… - произнёс вдруг, обращаясь к ней, Семён Яковлевич крайне нецензурное словцо.
Слова сказаны были свирепо и с ужасающею отчетливостью. Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали.

Балаган вместо кельи святого старца, шутовской аттракцион взамен Христовой любви - таким видятся Достоевскому ухищрения юродства многочисленных современных ему блаженных. При всём несходстве идеологических, религиозных взглядов Достоевского и Прыжова подобная трактовка явления Корейши объединяла двух людей. Прыжов был младше Достоевского на шесть лет. Отец Прыжова работал писарем и швейцаром в Мариинской больнице - там, где работал доктор Михаил Андреевич Достоевский. В конце 1860-х годов Прыжов сближается с С. Г. Нечаевым, принимает участие в убийстве студента Иванова. В числе прочих нечаевцев он был осуждён на каторжные работы в Сибири. Факты расследования этого дела послужили основой романа "Бесы". В нём Прыжов изображён под именем "знатока народа" Толкаченко, вербовщика "революционеров" в среде проституток и преступников. Подчёркивая свою парадоксальную связь с автором Семёна Яковлевича, Прыжов позднее писал: "Последнего я помню немного, когда мне было еще лет 6-7. Итак, из Марьинской больницы суждено было итти в Сибирь двоим, Достоевскому и мне".

Таким образом, в 1860-е гг. формируется литературная модель Ивана Яковлевича, которая несколько отделяется от своего прототипа и продолжает существовать самостоятельно. В соответствии с этой моделью построен образ Ивана Яковлевича у Н. С. Лескова. В святочном рассказе "Маленькая ошибка", 1883 год, для юмористического еженедельника "Осколки" пророческий дар Корейши становится источником одного курьёзного недоразумения. Родители двух дочерей решают обратиться к юродивому, чтобы старшей, замужней и бездетной "рабе Капитолине отверзть ложесна", а её мужу "рабу Ларии усугубити веру". В результате вместо Капитолины "чудесным образом" беременеет незамужняя Екатерина. Огорчённый отец желает поколотить палкой неадекватного пророка, не верит в "непорочное зачатие" дочери и её мать. Источник забавного недоразумения - сами родители, перепутавшие в записке "Капитолину" на "Екатерину", а чудотворец попросту не вникал в чужие семейные неурядицы.

В. И. Мельник пишет: "Родители обеих дочерей как люди обытовлённые, обрядоверцы "прилегают" Ивану Яковлевичу не в духовных, а в житейских своих нуждах". Соль рассказа в том, что дарование юродивого старца слепо и подвержено обычным человеческим "маленьким ошибкам", а значит, не содержит в себе ничего по-настоящему святого. Комическая неразбериха или qui pro quo, в конце концов, благополучно разрешается, но смысл анекдотической ситуации в отсутствии подлинной веры у почитателей московского чудотворца, суеверно прислушивающихся к бессвязному чревовещанию умалишённого: "Есть убо небо небесе; есть небо небесе" и т. д. По мнению В. И. Мельника, Иван Яковлевич в творчестве Лескова - не перл духовной высоты, какими являются типы лесковских праведников, а случай некоего экзотического отклонения в православной составляющей русского менталитета. По его предположению, Лесков не знал лично Ивана Яковлевича и при обрисовке его характера пользовался недобросовестными слухами, а для того, чтобы вместить в себя величие духовного подвига блаженного, недостаточно быть лишь светским писателем.

"Может ли светский писатель вполне адекватно передать облик духовного человека, написать своеобразную икону, не художественный, а духовный образ?", - ставит вопрос В. И. Мельник. Одним из тех посетителей Ивана Яковлевича, кто мог бы духовно прилежать, по выражению Лескова, к московскому пророку, был Н. В. Гоголь. Великий сатирик узнал о необыкновенных способностях юродивого от своего духовного отца - священника Матфея Константиновского. По воспоминаниям доктора Тарасенкова, Гоголь за три недели до своей смерти в феврале 1852 года приезжал в Преображенскую больницу, постоял какое-то время в нерешительности на морозе перед больничными дверями, но так и не решился зайти к юродивому и вскоре уехал.

Писатель, переживавший тяжелейший в своей жизни творческий кризис, решал судьбу почти готовой рукописи второй части "Мёртвых душ", над которой он работал уже свыше десяти лет. Для биографов Гоголя навсегда останется загадкой история сожжения этой рукописи, которое состоялось несколько дней спустя, а также вереница загадочных поступков Николая Васильевича, которые этому сопутствовали, в том числе поездка в Преображенскую больницу и изнурительное пощение, окончившееся преждевременной смертью писателя.

Имя юродивого вошло в литературный и публицистический обиход и широко использовалось в качестве синонима либо шарлатанства, либо невменяемости. При этом, согласно специальному анализу стиля художественных и публицистических работ о Корейше, выяснилось, что художественные тексты лучше отражают особенности восприятия юродства Ивана Яковлевича, нежели публицистические. Образ Корейши оказался настолько притягательным для писателей, что интерес к блаженному не угас и в XX веке.



вернуться назад, в список юродивых

на стартовую страницу журнала содержание этого номера все авторы и их публикации в "Идиоте"