Вот я и захожу — ровно через пятнадцать минут. Мамочка теперь в кабинете одна.
— Вот что, дорогой, такое дело... — начинает она, но мой сконфуженный вид напоминает ей о вопиющем моём проступке и она просто смотрит на меня, заставляя
прочувствовать двойной расстрел через повешенье на электрическом стуле с предварительной трепанацией черепа и вывертом конечностей посредством каленого
железа. Потом переходит к делу, — Ладно, — говорит, — Зачем я тебя позвала... Ты в курсе, что к нам в город приехал президент?..
Слышал. Но, вообще-то не в курсе. Мамочке приходится меня просвещать: оказывается, на “дни” международного культурного значения, понаехало множество всяческих господ, выдающихся деятелей, звёзд, и даже сам президент республики пожаловал своим присутствием. И, вот, угораздило ж мамочку забежать сегодня с утра в облисполком и пообещать оркестр на завтрашнее мероприятие!..
— ...Там что-то типа банкета намечается, в облисполкоме, и у меня попросили оркестр, чтобы торжественно обставить начало. Даже не оркестр просили, а одну магнитофонную запись, но я, ничего не подозревая, оркестр мой пообещала. Представляешь: прихожу в филармонию и узнаю, что они, оркестранты мои, все до одного выехали сегодня с утра на район похороны работать! Представляешь? У Татьяны Петровны какой-то родственник умер, и она, видите ли, сочла себя вправе распорядиться! Сплошной бардак! В общем, с ними со всеми я потом разберусь, сейчас надо как-то положение спасать... Может быть, мои оркестранты к завтрашнему утру еще появятся, может быть. А если нет? Ты понимаешь, о чем я тебя попросить хочу?
Я пожимаю плечами, хотя и понимаю. А мамочка вопрос на ребро оборачивает:
— Сможешь со своими ребятами подстраховать меня, от греха подальше? Дело, как видишь, нешуточное. Ваш оркестр я слышала, вы ребята одаренные. В случае чего, думаю, не подведете. Там всего-то — один гимн сыграть, когда президент в зал входить будет. Сделаете, а? Разумеется, не за так. Филармония изыщет кое-какие средства.
Я опять пожимаю плечами:
— Дело не во мне, — поясняю, — Вы немного не по адресу обращаетесь. У нас... — я хочу сказать, что у нас Семёныч этими вопросами заведует, но вовремя прикусываю себе язык, потому как смекаю: это ведь мамочка мне самую, что ни на есть, халтуру предлагает! Мне! Стало быть, и специальный процент — мой! Деньги сами в руки идут! Так чего ж от них отказываться! Бизнесмен я, в конце концов, или не бизнесмен! Я и говорю:
— Дело просто решается, если в цену не упирается.
Мамочка улыбается:
— Ну ты же знаешь нашу нищету филармоническую... Триста вас устроит?.. Ну триста пятьдесят тысяч?
— Вы поймите меня правильно, — говорю. — По мне так я б и даром. Но они... — я качаю головой, — Меньше миллиона не согласятся.
— Пятьсот. Но это в случае, если вам играть придется, — по-деловому оговаривает мамочка. — Если моих не удастся вычислить.
— Тогда дело безнадежное, — говорю. — Я-то сам всей душой, но им же не объяснишь потом. Нам собраться всемером чего стоит! А ведь и инструменты с собой волочь надо...
— Ну хорошо. Триста плачу — если не играете, и семьсот — если играете.
— Итого миллион получается в сумме.
— А при чём здесь — в сумме?
— Ну как... Триста да семьсот. Итого, — спрашиваю, — миллион? — и отвечаю: — Миллион.
Мамочка головой покачивает:
— И он ещё торгуется, видали вы такого... Да вы сами платить должны! Вам такую честь предлагают — самому президенту играть!
А я рукой отмахиваюсь небрежно, мол, тоже мне — президент! Но где-то внутри срабатывают механизмы: а и впрямь — честь! В кои-то века на живого президента посмотреть! Да ещё и подудеть ему...
— Бог с вами, — вздыхает мамочка, — Пусть будет миллион.
— На каждого! — шучу я.
— На каждого, — шутит директор областной филармонии.